Мой-мой
Шрифт:
– Там на бумажке номер телефона. Звоните. А где здесь кафедра дизайна или доска объявлений?
– Туда по коридору направо, – говорит длинная, и я отмечаю, что она поразительно похожа на мою бывшую жену. Почти двойник. Только у этой волосы посветлее.
Повесив объявление на кафедре дизайна, мы прогуливаемся к заснеженному Летнему саду. Деревянные ящики, в которые заколочены скульптуры, напоминают дощатые деревенские туалеты, по чьей-то иррациональной прихоти сконцентрированные в огромном количестве на сравнительно небольшом пространстве парка. Мороз крепчает и начинает идти легкий снежок. Спускаются вечерние сумерки,
Кафе "Лаборатория" открылось около года назад в небольшом полуподвале на Чайковского 58. Его оформление простое и стильное. Стены окрашены светло-зеленой краской, а стойку бара украшают затейливые лабораторные колбы и реторты. Столиков немного – штук пять-шесть в главном зале и один в кабинете, где при желании можно интимно уединиться. По стенам в скромных рамочках развешены старые фотографии по теме. С потолка свисают крупные матовые лампы на толстых шнурах электропроводки. Публику кафе формируют, главным образом, студенты расположенного на той же стороне улицы, но ближе к Таврическому саду, университетского экономфака.
Пока мы ожидаем первую претендентку, Гадаски успевает взять номер телефона у двух молоденьких экономичек. Они явно польщены нашим вниманием и обещают прийти сниматься. Такие, наверняка, свой шанс упускать не станут. В том, что они придут, я почти не сомневаюсь.
Результатами же интервью я разочарован. Все три кандидатки оказываются совершенно неподходящими. В них нет самого главного. Они – неебабельны! То есть, до того страшные, что ебать их я не согласился бы даже под дулом направленного на меня автомата. Но Гадаски учтив и корректен. Он обещает каждой из них сообщить о принятом нами решении по телефону в течение ближайших нескольких дней, а не говорит им прямо в лоб, что они страшные и нам не подходят. Иногда он умеет действовать дипломатично. Мне же до боли жаль бездарно потерянного времени.
– Ничего, – успокаивает меня Гадаски. – Мы перевернем все газеты города, зато найдем то, что хотим. Наверное, ты предпочел бы длинноногую и длинноволосую блондинку не старше 28 лет? Не так ли?
– Нет, – злобно отвечаю я. – Я предпочитаю маленьких, горбатых и пожилых брюнеток с волосатыми бородавками на жирных прыщавых носах, если тебе так будет угодно, урод! Постарайся найти мне именно такую! Надеюсь, это не составит особого труда!
Конечно, в данном конкретном случае Гадаски вовсе не виноват, и мне не стоит на него сердиться. Но я почему-то сердит. Может быть оттого, что за целый день я не нашел возможности от него оторваться и сходить к врачу, чтобы проконсультироваться по поводу "гардемаринов", безжалостно терзающих кончик моего члена. Мне нужно как можно скорее привести в порядок свое боевое орудие, могущее понадобиться мне в любую секунду. Если мы начинаем работать над проектом, я должен быть в форме.
Ведь мое золотое правило в фотографии, пусть его запомнят или запишут все фотографы мира, утверждает, что между фотографом и моделью должно существовать эротическое напряжение. Без этого ничего никогда не получится. Необходимо всегда помнить – фотограф должен быть профессионалом в постели, а все остальное приложится само собой, ведь фотография всегда вторична по отношению к сексу.
Посмотреть, к примеру, какие-нибудь эротические фотографии, и сразу можно
Планов на вечер у нас нет. Гадаски опять предлагает отправиться в "Конюшенный Двор". Я же решаю позвонить Вере. Вера живет на Моховой на полпути между художником Будиловым и нами. С Верой я познакомился в декабре, причем весьма странным образом. В зимний, солнечный день мы с Будиловым совершали прогулку по заснеженному городу. Он тогда заставлял себя каждый день рисовать, делал копии рисунков эпохи Возрождения, набивая себе руку. Для рисунков ему нужна была бумага, и мы зашли в "Лавку художника" на Невском.
Он выбрал нужную ему бумагу – грубую и толстую, под старину, с серовато-грязным оттенком. Чтобы платить, в кассу составилась небольшая очередь в несколько человек. Перед Будиловым стояла молодая девушка в облезлой коротенькой шубке. В ушах у нее были небольшие сережки советского золота с маленькими рубинами, почему-то придающие ей вид деревенской простушки и провинциалки. Во всяком случае, я так ее про себя с первого взгляда определил. В руке она держала два деревянных подрамника небольшого формата, примерно 30 на 40 сантиметров или немного больше.
Заметил ее и Будилов. Когда подошла ее очередь платить, она начала рыться в сумочке, ища деньги, что дало Будилову возможность воспользоваться ситуацией.
– Давайте я ваши подрамники подержу, – сказал он, – забирая у нее подрамники.
Когда, расплатившись, она повернулась, чтобы забрать подрамники назад, Будилов сделал вид, что ее не замечает, поворачиваясь к ней боком и одновременно расплачиваясь за бумагу, словно бы целиком погруженный в процесс расплаты.
Она взялась за купленные подрамники двумя руками и потянула к себе, но цепкая рука Будилова держала их мертвой хваткой. За этой сценой я наблюдал с удовольствием и внутренним смехом.
Уже заплатив, он взглянул на нее, улыбаясь. И его взгляд красноречиво говорил о том, что получить подрамники назад ей будет не так-то просто. Она уже тоже сообразила, что к чему, и тоже заулыбалась.
– Давайте выйдем отсюда на воздух. В этом подвале нечем дышать, – предложил Будилов.
– Мы хотели бы пригласить вас на чашку кофе, – вставил я.
– У меня как раз есть полчаса времени, но потом мне нужно будет назад в институт, – охотно согласилась она.
– Вот и отлично, времени у нас тоже не очень много, – ответил я.
В три часа я должен был встретиться у выхода из метро "Чернышевская" с русским врачом-эксперементатором, создавшим чудесное лекарство от импотенции, чтобы взять образцы оного для Виктора Милосердова, преподающего музыку в Вене. Виктор Милосердов звонил мне уже несколько раз, прося об этой услуге, и я, поддавшись его уговорам, договорился с врачом о встрече. Мне было не вполне понятно, почему Милосердов не принимает "Виагру", к тому времени уже всемирно себя зарекомендовавшую, но мне не хотелось задавать ему такой интимный вопрос.