Мотылек
Шрифт:
— Что ему надо?
Марта пожимает полными плечами.
— Он не сказал.
Укоризненный взгляд из-за очков напоминает ему: моей первой обязанностью является скрытность.
Михал потихоньку цедит сквозь зубы невкусную, подслащенную сахарином жидкость. С тоскою думает о Лиде. С ней всегда можно было поговорить, пошутить. Никакой другой «ящик» не будет таким, как у Лиды. Еще месяц, два, утешает он себя, и, может быть, он опять заработает. Хлопоты, усилия, задания прошедших месяцев выстраиваются в длинный, монотонный ряд. Со скептической улыбкой Михал
Перед домом он останавливается, чтобы посмотреть на окно Мачека. Примулы нет. Все в порядке.
Из подъезда выходит Роман.
— Привет! А я был у тебя.
— Я слышал, что ты меня ищешь. Подымись наверх.
— Не могу, брат, спешу. Проводи меня немного.
Они идут, плечо к плечу, большими спокойными шагами. На лице Романа какое-то особенное, кошачье выражение веселого возбуждения, и Михал знает, что произошло что-то важное.
— Сегодня ночью были у меня, — говорит Роман тихо.
— У тебя?
— На старой квартире. У матери.
«Началось», — думает Михал и инстинктивно съеживается.
— И что? — спрашивает он.
— К счастью, мать не знает, куда я выехал. Она могла это говорить с полной убежденностью. Но, разумеется, ее хотели забрать. Положение спас наш хозяин, доктор. Он наговорил им, что я устраивал пьяные дебоши, что я со скандалом расстался с семьей и порвал всякие отношения. Был обыск. Ничего не нашли.
— Ты дал знать Старику?
— Я оставил записку в «Розочке».
Они останавливаются на углу, поворачивают к дому Михала.
— Кто мог выдать?
Роман пожимает плечами.
— Это скоро выяснится. Знаешь, — добавляет он через минуту, — во всей этой истории есть одна интересная подробность. С ними был какой-то поляк; во всяком случае, человек, говорящий по-польски. Он не вошел в комнату, остался в коридоре. Мать слышала, как он говорил: «Последняя комната за прихожей». Он наводил их, понимаешь? Мать утверждает, что определенно знает этот голос.
— Ага, — говорит Михал.
— Ей могло показаться. Знаешь, как это бывает, когда человека поднимут ночью.
Они опять подошли к дому Михала.
— Что собираешься делать? Смыться из города? — спрашивает Михал.
Роман, улыбаясь, показывает крепкие редкие зубы.
— Поживем — увидим.
— Во всяком случае, не болтайся по улицам. Сиди на заднице в хазе.
Роман смеется, хлопает Михала по плечу.
— Не бойся, брат, я везучий.
Он уходит широким, дерзким шагом.
— Не говори так, — кричит ему вслед Михал. — Никогда так не говори!
Комната пахнет лавандой. Это последняя мода. В одной из аптек можно достать сушеные цветы лаванды.
Их добавляют в табак. Михал только что смешал огромную порцию в жестяной коробке и медным стержнем набивает гильзы. В воздухе еще звучит смех, но, когда Тереза отошла от стола, все замолкают. Кудрявый художник Юрек, которого Тереза прозвала Сывороткой, потому что он работает на молокозаготовительном пункте и от него всегда пахнет кислятиной, сгребает свои зеленые и розовые
Тереза что-то ищет в стенном шкафу. Из-за приоткрытых дверец виден только край ее пепельной юбки и открытая почти до колена икра в блестящем шелковом чулке.
Это продолжается долго. Из глубины шкафа доносится какой-то странный шелест, и Михалу даже кажется, что Тереза разговаривает сама с собой.
— Я помогу тебе, — предлагает Сыворотка, тяжело поднимаясь со стула.
— Нет, нет, — отвечает Тереза встревоженным голосом. — Не вставай, я уже нашла.
Она быстро выпрямляется, раскрасневшаяся, с растрепанными темными волосами, держа в руках бутылку смородинного вина. Запирает шкаф на ключ и некоторое время стоит, прислонившись к нему спиной, как бы желая преградить удивленному художнику Путь. В черном свитере под горло, с испуганной улыбкой в широко открытых глазах, она была воплощением сжимающей сердце юной дикости.
Михал смотрит на оторопевшее лицо Юрека с чувством грустного удовлетворения. Он лучше знает обычаи этого дома. Он знает, что Тереза не терпит, когда роются в ее вещах. Он знает, что она никому не позволяет заглядывать ни в свой шкаф, ни за ширму, загораживающую кровать. На этой ширме из серого полотна всегда висят приколотые репродукции. Сегодня пришла очередь Пикассо. Голубой и розовый период. «Акробатов» в верхнем левом углу до половины закрывает переброшенное через ширму платье.
Пока Тереза разливает в рюмки вино, Михал не может удержаться от того, чтобы не продемонстрировать перед Сывороткой свое превосходство завсегдатая.
— Тереза, новое платье, — говорит он. — Я тебя еще не видел в коричневом.
Девушка быстро поворачивает голову. Всегда у нее какая-то странная настороженность в глазах.
— Ах, это. Я привезла его из дому. Это сестры. Надо будет укоротить.
Она поднимает рюмку и улыбается художнику.
— Ну, Юрек, за «посадку капусты».
— Уж я им посажу, — отвечает Сыворотка. — Долго меня будут искать.
Ноздри Терезы опять задрожали.
— Покажи еще раз. — Она протягивает руку к немецким листовкам.
Здесь и подкрепленный самыми суровыми карами приказ явиться в назначенный срок на сборный пункт, и декларация, утверждающая, что явившийся едет добровольно, и, наконец, зеленая анкета, полная странно звучащих вопросов. Задыхаясь, Тереза зачитывает некоторые из них:
«Умеете ли ухаживать за не рогатым скотом?»
«Умеете ли сажать капусту?»
«Умеете ли полоть свеклу?»
Ее смех так заразителен, что они тоже не могут сдержаться. Михал заглушает в себе мысль, что теперь Сыворотка исчезнет с горизонта.