Мотив омелы
Шрифт:
Он наклоняется ко мне, его голос звучит низко и опасно.
— Ладно. Я был не самой тёплой личностью, и поначалу мог показаться холодным, но у тебя очень интересные воспоминания о последних двенадцати месяцах, Габриэлла. Потому что, с моей точки зрения, ты провела прошедший год, неоднократно воспринимая практические изменения в бизнес-операциях как личные нападки, обижалась на меня за то, что я выполняю работу, для которой меня наняли — делаю этот магазин более эффективным и прибыльным, тогда как ты всё это время — или, как я думал, до недавнего времени — встречалась с грёбаным конкурентом.
Я
— Что касается этой маленькой «сделки» по поводу того, кто в конечном итоге будет управлять этим магазином, да, я согласился. Но вы забываете довольно важную деталь, мисс Ди Натале: это была ваша идея, ваши условия, ваш ультиматум. Вы ни разу не рассматривали другой результат и не интересовались моим мнением о методах его достижения. Потому что в ваших глазах всё, чем мы когда-либо могли бы быть — это озлобленными, мелочными соперниками, — наклоняясь так, что его дыхание обдает моё ухо, и его рот так близко, что я могла бы повернуться, и наши губы соприкоснулись бы, Джонатан шепчет: — Так кто здесь настоящий злодей?
Гнев разливается по моему телу, как лава, раскалённый докрасна, прожигающий меня насквозь. Какая наглость с его стороны…
Звон колокольчика на двери заставляет нас отшатнуться друг от друга. Миссис Бейли, входя, напевает что-то себе под нос, и улыбается, когда поднимает взгляд.
— Доброе утро!
Нам обоим удаётся вымученно пожелать доброго утра в ответ, когда она закрывает за собой дверь и снимает чёрные кожаные перчатки. Её улыбка увядает, когда она переводит взгляд между нами.
— Всё в порядке?
Джонатан откашливается и засовывает руки в карманы.
— Всё в порядке, миссис Бейли.
— Ага, — я заставляю себя улыбнуться. — Просто отлично.
Глядя на веточку омелы, висящую над нами, она вздыхает. Затем, не говоря ни слова, обходит нас и направляется в бухгалтерию.
Я всё ещё смотрю вслед миссис Бейли, когда Джонатан бросается к вешалке для одежды, хватает куртку и перчатки и вылетает через заднюю дверь в порыве арктического ветра, который проникает в помещение после его ухода.
***
Пока миссис Бейли разбирается с мрачной финансовой реальностью, ожидающей её в бухгалтерии, а Джонатан по-прежнему нехарактерно отсутствует — не то чтобы я ждала его возвращения или чего-то в этом роде — я занимаю себя делами.
Надев свои привычные наушники, я заглушаю повторение озлобленных слов Джонатана, потому что если слишком долго думать о них, я начинаю паниковать.
Что, если я ошибалась насчёт него? Насчёт нас? Насчёт многого?
Я борюсь с этим растущим страхом и прячусь от окружающего мира за праздничной музыкой, пока переставляю товары на витринах, переделываю рисунок мелом на мольберте под открытым небом, а затем отправляю электронное письмо нашим подписчикам о большой распродаже в наш последний рабочий день, 23 декабря, с беспрецедентными скидками, лучшей сезонной выпечкой из местных пекарен, праздничными подарками ручной работы и живой музыкой.
Когда мой желудок начинает сводить спазмами от голода, я выхожу из состояния глубокой сосредоточенности
Как только я доедаю последний кусочек, миссис Бейли высовывает голову из задней комнаты и говорит:
— Габби, дорогая, зайди в мой кабинет, пожалуйста?
— Конечно, — говорю я ей, изо всех сил стараясь не накручивать себя до катастрофы, когда следую за ней в бухгалтерию, где меня встречает вид захламлённого стола, от которого Джонатан покрывается сыпью.
Указывая на стул напротив стола, она говорит:
— Пожалуйста, присаживайся.
У меня такое чувство, будто меня вызвали в кабинет директора. В таком случае, я хочу, чтобы моему сообщнику по преступлению была назначена такая же беседа.
— Джонатан присоединится к нам? — спрашиваю я.
— Я не уверена, что Джонатан вернётся. Я позвонила ему на мобильный и сказала, чтобы он взял выходной, если ему это нужно.
Моё сердце ухает в пятки.
— Что?
Он потеряет целый день продаж. И кроме того, Джонатан такой твердолобый, что пропускает работу лишь тогда, когда болен настолько, что аж при смерти. Это случалось всего дважды за двенадцать месяцев, и каждый раз его не было в общей сложности один день.
— Я бы не волновалась, — говорит она.
Вот только я волнуюсь. Потому что с тех пор, как он ушёл сегодня утром, и несмотря на все мои попытки отвлечься, я прокручивала в голове каждое слово тирады Джонатана. Фундамент, на котором я стоял с того дня, как он начал здесь работать, кажется, рушится.
Что, если я не просто ошибалась в своих подозрениях насчёт соблазнения? Что, если я ошибалась в отношении самого Джонатана? Что, если мужчина, которого я видела сегодня утром, чьё поведение перевернуло моё представление о нём и нашей динамике, не столько незнакомец, сколько тот, кого я редко видела?
Но если это так, то почему он мне ничего не сказал? Я никогда не встречала более прямолинейного человека, чем Джонатан Фрост. Он не подслащает пилюлю, не стесняется в выражениях. Он швыряет жестокие истины как дротики, не заботясь о том, как они вонзаются, когда попадают в яблочко ваших надежд и мечтаний и успокаивающую знакомость всего, что вы когда-либо знали. Почему он не поправил меня раньше?
— Габби, — миссис Бейли снимает очки и кладёт локти на стол. — Могу я тебя кое о чём спросить?
— Да, миссис Бейли.
— Что заставляет тебя по-прежнему считать Джонатана своим врагом? Я понимаю, почему ты сначала так считала. Он вторгся в твою рутину, в наш старый способ ведения дел; он опытен в тех областях, в которых ты не разбираешься, точно так же, как ты сильна во многих областях, в которых он не силён, я хотела бы добавить. Но я надеялась… — она вздыхает, наклоняя голову. — Я надеялась, что к этому времени вы двое перестанете ссориться. Особенно учитывая то, с чем мы сталкиваемся сейчас, я надеялась, что вы найдёте способ забыть о разногласиях и увидеть… всё хорошее, что может быть между вами.