Мотив омелы
Шрифт:
В этом нет никакого смысла. Джонатан Фрост не выражает привязанность и не нежничает. Он не зачитывается любовными романами, которые я люблю, и не смотрит на меня с желанием, горящим в его глазах. Он не держит меня за руку, не согревает и не смотрит на меня так, словно всё, чего он хочет в этом мире, находится прямо перед ним.
И всё же он здесь — большие грубые ладони нежно обхватывают моё лицо, он близкий, спокойный и сосредоточенный, его взгляд прикован к моим губам. «Мне нужно поцеловать тебя, — говорит его взгляд. — Так сильно».
Я
Я никогда не сталкивалась с таким абсолютным непониманием чего-либо — как сильно я хочу Джонатана, как глубоко я изнываю по нему. Но, может, именно поэтому это и должно произойти — чтобы развеять напряжение, разорвать запутанные узы вражды, которые связывали нас последние двенадцать месяцев. Может, поцелуй — это всё, что нам нужно. И тогда я освобожусь от этой пытки.
Когда я выдерживаю его взгляд, он понимает, о чём я ему говорю: «Мне это тоже нужно».
Мои ладони скользят вверх по его груди, слегка касаясь ткани. Джонатан смотрит на меня сверху вниз, тёмные ресницы опущены, прикрывая глаза цвета зимней зелени, а рот, который так часто был сжатым и суровым, теперь соблазнительно приоткрыт.
— Я не должен этого делать, — хрипло говорит он, так тихо, что я почти не слышу его. — Пока что нет.
Я не понимаю, что он говорит, но я уже за гранью здравого смысла, за гранью мысли. Я хочу лишь освободиться от этой муки желать его, которая впилась в меня зубами, и заставить её отпустить меня. Я собираюсь выцеловать её из своего организма. Это должно сработать.
Джонатан наклоняется ближе, несмотря на свои слова, а я приподнимаюсь на цыпочки, и, наконец, наши губы соприкасаются, нежно, затем глубоко. Я вдыхаю его, и это чистое возбуждение, как глоток бодрящего воздуха во время спуска с заснеженной горы. На вкус он как густой шоколад и прохладная вода, и — Боже милостивый — его язык касается моего, и у меня подкашиваются колени. Я обвиваю руками его шею, запускаю пальцы в густые шелковистые пряди его волос, а его руки обхватывают меня, и мы прижимаемся друг к другу, грудь к груди, сердца колотятся.
Склонив голову набок, Джонатан углубляет наш поцелуй, пока тот не становится горячим и скользким, отчаянным танцем, который бьётся в ритме «да» и «ещё» и «не останавливайся». Его пальцы впиваются в моё пальто, и он прижимает наши бёдра друг к другу. Я задыхаюсь, чувствуя, что он толстый и уже наполовину твёрдый, прижимается к тому самому месту, где я вся ноющая и влажная под одеждой. Наше дыхание резкое и прерывистое, хрипло вырывается между каждым лихорадочным, всепоглощающим скольжением губ и языка. Я льну к нему. Наши тела прижимаются друг к другу.
Руки Джонатана крепче обхватывают меня за талию и скользят вверх по спине, запутываясь в моих волосах, и он целует меня так глубоко, словно наши рты занимаются любовью. Я исступлённо, дико посасываю его язык, и он стонет, хрипло и низко, как будто нет на свете более сладкой
Почему это лучший поцелуй в моей жизни? Почему это должен быть именно он?
— Это слишком хорошо, — шепчу я сквозь комок в горле и боль в сердце, хотя целую его снова и снова. — Это не должно быть так хорошо.
— Не должно, вот как? — мягко произносит Джонатан, почти не отрываясь от моих губ. — Естественно, ты меня критикуешь. Даже когда мы целуемся.
«Целуемся». Это слово эхом отдается в снежной тишине, когда реальность обрушивается на меня, как холодный порыв зимнего ветра. Я вырываюсь, дрожащими пальцами касаясь своих губ. О Господи. Я поцеловала Джонатана Фроста. И не один раз. Много раз. Страстно.
Джонатан смотрит на меня так, словно для него тоже рассеялся туман. Словно он только что осознал, что натворил, и не может поверить, что сделал это. Прежде чем кто-либо из нас заговорит — хотя что, чёрт возьми, мы вообще могли сказать? — я пячусь назад, спеша подняться по ступенькам ко входу в моё здание. Но по какой-то необъяснимой причине, добравшись до вершины, я оборачиваюсь и смотрю ему в лицо.
Джонатан смотрит на меня снизу вверх, всё ещё тяжело дыша.
Я тоже до сих пор задыхаюсь, будто мне не хватает воздуха, будто единственный воздух, который мне нужен — это каждый неровный вдох, украденный между поцелуями, которые сокрушают нас и связывают воедино.
Что за абсолютная катастрофа?!
Я лихорадочно врываюсь внутрь, затем стремглав поднимаюсь по лестнице в нашу квартиру на втором этаже. Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней и опускаюсь на пол.
— Что за хрень? — шепчу я в тишину.
С того места, где я сижу, мне виден коридор, ведущий прямо в мою спальню, и мой письменный стол, на поверхности которого стоит ноутбук. Я думаю о Мистере Реддите, и у меня сжимается нутро. Он тот, кого я так долго ждала, тот, кого я должна была когда-нибудь поцеловать под снегопадом.
Нет, мы не вместе, но мы оба более или менее признались, что надеемся на отношения, как только встретимся и узнаем друг друга лично. Как я могла упустить это из виду? Как могла так легко поддаться томному зимнему аромату Джонатана, его запою любовных романов, его уютной машине и запасу мятного M&Ms?
Тошнотворный страх охватывает меня. Что, если с Джонатаном я забрела на опасно знакомую территорию?
Меня и раньше соблазняли ради скрытых мотивов, и хотя Трей отличался от Джонатана по характеру, как день от ночи — сплошное солнечное очарование и флирт, по сравнению с моим холодным, угрюмым коллегой — их цели слишком похожи, не так ли?
Конечной целью Трея было то, чтобы его семейный бизнес стал владельцем «Книжного Магазинчика Бейли», и в попытке добиться этого он воспользовался моим доверием, моим романтизмом, моей склонностью видеть в людях лучшее. Джонатан тоже хочет заполучить книжный магазин для себя, и он зарекомендовал себя амбициозным стратегом и расчётливым человеком. Я не уверена, как эта соблазнительная кампания, эта рутина хорошего парня и поцелуи, от которых у меня перехватывает дыхание, вписываются в его план, но разве есть у меня есть основания полагать, что это нечто иное, чем просто план?