Московское наречие
Шрифт:
Уже перепутались все разученные выражения. Смог только горестно сообщить, что его тошнит: «Же маль о кер!»
На Лялянга это не произвело впечатления. Он лишь отошел на два шага и включил слепящую лампу, какие используют при допросах в полиции. От его дружеской говорливости и следа не осталось. Без лишних слов обыскал Туза, выложив на столик все, что было в карманах, вплоть до венесуэльского «боливара», не принятого в Варшаве.
«Париж – рай для женщин и ад для лошадей, – пришла на ум поговорка, легко теперь продолженная. – А для меня чистилище! Эх, револьвер был бы кстати!»
Туз не знал,
«Патрон?» – грозно переспросил Лялянг. Стало понятно, что он типичный апаш, запросто всадит ради молодечества нож под ребро или стрельнет из кармана. Силясь выбраться из кресла, Туз вспомнил, что говорил когда-то Достоевский о Париже: «Здесь можно быть несчастным и не страдать». И от себя добавил: «А можно пострадать, будучи вполне счастливым!»
О, предупреждал мудрый старик Гия, – «иностранец без денег в Париже – человек вне закона. При малейшем неосторожном шаге его безжалостно хватают, судят, сажают в тюрьму, а затем высылают на ближайшую границу». Да пусть так, лучше сдаться властям, чем терпеть от какого-то Лялянга. Или пойти попросить взаймы у Джуди? Но вряд ли узнает, а и узнает, так не даст! Похоже, куриная слепота затронула и сознание Туза.
Повеяло вдруг кукурузными лепешками, морем и чем-то вроде Новикова-Прибоя. Вошедший патрон, а точнее патрона, воскликнула: «Ах, моя алуштская страда! Сергеев-Ценский! Академик! Беса ме мучо!»
Трудно поверить, но это была любительница ракушек, венесуэльская Кончита!
Казалось невероятным встретить ее в парижском борделе, но, с другой стороны, предусмотренное свыше число новых встреч уже, вероятно, исчерпалось, и пошли в ход старые знакомые. Столько их накопилось, что настала пора повторных свиданий, якобы случайных. Круг жизни сомкнулся. Колесо прокручивалось на месте, никуда не катясь. А время с пространством завернулись мертвой петлей.
«А может, я давно умер? – подумал Туз. – Погиб, например, в потасовке с Шайкиным? Или в вытрезвителе добили? Тогда скорее всего в зале и впрямь Джуди с внучатами. Вдруг одолжит?» Но когда заикнулся о деньгах, Кончита искренне обиделась, произнеся по слогам: «Тебе хочешь меня ос-кор-блядь? Не тесни сердце! Сразу извиняй, но не пущу». И выдернула из кресла в объятия.
Она подзабыла русский и, видимо, решила восстановить, задержав Туза на неделю.
Конечно, ничего общего с Бастилией она не имела. Через час в постели сказала: «Ты сильно возмужай. Испытываю там Вандомскую колонну!» – и все так же схлопывалась в устье, что сама называла аусенсией – свободным отсутствием. Возвращаясь оттуда, напоминала растерзанную Свободу на баррикадах. По крайней мере, грудью. «Свобода – это всего лишь мои особенности, которые могу не скрывать, – усмехнулась в ответ, – Конхология не дает свободы, а стриптиз дает!»
Они много гуляли по старому Парижу, и Туз обнаружил, что нумерация домов здесь всегда начинается от Сены, а если улица расположена вдоль реки, то по ее течению. Как мудро – все по течению!
В Люксембургском
Однажды, когда проходили у подножия громадного собора Сакре-Кер, Кончита вдруг заметила, как много смысла заключено в сочетании этих трех букв – «кер», начиная с самого сердца. Тут и ангел-керубин, и креер – верить, и креар – творить.
«И в основании крепости, – подхватил Туз. – Да и в кресте!» Ему показалось, что неподалеку действительно стоит бронзовое распятие, но Кончита покачала головой: «Уже плохо смотришься, Сергеев-Ценский! Там прикованный кандалом мальчик к столбу. Его давно спалили за так, как не снял шляпу перед процессией со Святыми дарами». И у Туза мурашки побежали, настолько ясно разглядел все это шествие и себя лет шестнадцати в шляпе.
Позже в Нотр-Дам осознал, что точно был здесь или видел подробно во сне. Даже вспомнил мексиканский флаг в одном из приделов. «Может, сдать Будду в музей, хотя бы в Трокадеро, и остаться? – задумался он. – Устроюсь зазывалой на пару к Лялянгу»…
Однако Кончита не слишком-то приглашала. Прошло дней пять, и она начала интересоваться, куда его путь лежит. Узнав, что в Мехико, обрадовалась: «О, там живет мой любимый Габриель Маркес! Передавай привет. Он навещал мою кончу, то есть „Ракушку“. – Таинственно улыбнулась и написала письмо своей подруге Аргентине в мексиканский ресторанчик „Сарго“: „Прошу, чтобы приголубила тебя!“
Они нежно поцеловались на пороге «Жемчужной раковины», и створки ее навсегда для Туза захлопнулись.
Господь Господа моего
Уже осень выглядывала из закоулков, и в пламенном закате вечерний Амстердам напоминал многолюдством и цветом все разом картины старшего Брейгеля.
С первого взгляда так красиво! В каждом уголке нечто занятное, и любопытно разглядывать подробности. Но ближе к ночи Туз отметил, что масленица тут окончательно расправилась с постом. Повсюду, что называется, лухурия – вожделение и похоть, плотский разгул. Нескончаемая деревенская, с признаками собачьей, свадьба…
Там и сям над окнами нависали черно-красные маркизеты. Вспомнив обычай иных народов оповещать траурными лентами о покойнике в доме, Туз напугался, не чума ли в городе. Но за пунцовыми занавесями, раздвигавшимися, как устричные створки, виднелись, будто в стеклянных шарах, живые голые девицы. Настолько откровенные, что даже не влекли…
На горбатых мостиках то и дело предлагали наборы средств, отправляющих душу в дальние командировки. «Зачем им мексиканские грибы, когда своего добра навалом?» – не понимал Туз. За ним увязался какой-то человек и долго шел, ни слова не говоря, по пятам, а затем обогнал, свернул за угол в подворотню и тут же отдался глубокому онанизму. Приличные с виду люди без стеснения пукали, если не сказать пердели. Словом, в глаза и уши лезла всякая дурь. Того и гляди, появится безумная Грета, в латах и со сковородой. Запрыгают по улицам, глотая прохожих, голенастые рыбы и грянет битва сундуков с копилками.