Московское наречие
Шрифт:
Клиника оказалась под боком, прямо за «Ностальгией». Его отвели в специальную комнатку и подробно, словно отправляя в опасную экспедицию на чужую планету, объяснили, как добывается семя. Впрочем, Туз, представляя себя масоном, строителем светлого будущего Сони, долго возился – в отличие от вольных, невольный каменщик.
Закончив сделку с Трефо и сухо простившись, вышел из готического города на бульвар Ла Рамбла. Пели и щебетали птицы, вылетая из клеток и возвращаясь обратно. Замер выкрашенный серебряной краской человек, изображавший известные монументы, как в свое время Филлипов с Липатовой. Туз едва не всплакнул, вспомнив райский сад
Не все разобрав, но со многим согласившись, поскольку ощущал себя потребленным, Туз прошел вниз по бульвару, к набережной, где стоял огромный Колумб. Буквально из его постамента выскользнула навстречу цыганка с букетиком красных гвоздик. Обломав у одной головку, принялась вставлять Тузу в петлицу и едва не вытащила из нагрудного кармана только что заработанные деньги с билетом, да отдернула руку, наткнувшись на двуединый тохарско-монгольский талисман.
«Иди по его стопам, – кивнула на Колумба. – Жизнь не сладка без любви, хотя бы и в райских садах. А найдешь в Новом Свете – и первую, и последнюю».
Звучало туманно, однако заманчиво. Глядя на беспокойно-шумное море, Туз вопрошал смутное свое будущее: «Каменщик, каменщик в фартуке белом, что ты там строишь?»
И не слышал, к счастью, ответа.
Путеводитель Гия
По стопам Колумба не удалось. Путь оказался куда более витиеватым. Сеньор Трефо тоже, скотина, сэкономил. Лететь предстояло чартерным рейсом из Амстердама. Оттуда в мексиканский штат Оахака постоянно отправлялись большие отряды охотников до грибов пейоте, прославленных Кастанедой.
Из-за стесненности в средствах, сожалея, что продешевил с семенем, Туз поехал в Амстердам на автобусе через Францию и Бельгию с остановкой в Париже.
Просветленный Будда, знавший свою участь наперед, скучал под ногами, в багажном отделении, среди легкомысленных чемоданов и сумок.
Глядеть на ухоженные поля и домики быстро надоело. Дымящийся мусор отечества куда как разнообразней. Туз вспомнил о путеводителе, который прихватил из дому, сам удивляясь тогда, зачем. Это был небольшой томик, обернутый по давней бабушкиной привычке в белую чертежную бумагу с надписью красным карандашом: «Париж. Путеводитель. Гия». Последний, вероятно, автор. Похоже, сам француз.
Раскрыв книгу, Туз сообразил, что задержался во времени почти на сто лет – речь шла о Париже начала двадцатого века. Да у русского человека вечный трепет перед этим городом.
«Столица мира! – подтвердил старик Гия. – Здесь вы окружены беспрерывной цепью соблазнов. Это базар, где все продается и все можно купить, вплоть до людского расположения. Ни в каком другом месте деньги не имеют такой силы. Быть в этом городе без денег – значит видеть его лишь с одной стороны и покинуть неудовлетворенным. Небогатых иностранцев, в том числе русских, которые, как правило, бедны, встречают не только равнодушно, но прямо холодно»…
К себе это Туз никак не хотел отнести. Вообще ему претило мирское деление на бедных и богатых. Бедности никогда не чувствовал, зато богатым бывал часто, с трешкой в кармане. Эти состояния не зависят напрямую от количества денег, хотя удобнее,
Финансам Гия уделил много места, сообщив, что в Париже ходят деньги многих стран, даже российские серебряные пятирублевки чеканки 1889 года, а билет из Москвы и обратно в третьем классе пассажирского поезда стоит двадцать шесть рублей. «Надо же, как страна обесценилась! – поразился Туз. – И, верно, не одна Россия. Если на день в Париже хватало двадцати франков, а за скромный номер в отеле достаточно было пяти, то теперь, пожалуй, все надо множить на прошедшую сотню лет», – прикинул, будто провидец.
А Гия со знанием дела уже рассказывал о бане, называя ее русской.
«Посетитель вводится в залу горячего воздуха с температурой 65 градусов. Побыв минут двадцать, что вполне достаточно, чтобы дать телу хорошенько вспотеть, переходит в другое помещение с температурой 50 градусов и здесь на горячем мраморном столе подвергается мытью с мылом и массажу. Потом душ – горячий, затем студеный. Купание в бассейне. И наконец, раздевальня, где производится умелое растирание тела, чтобы восстановить правильное кровообращение. Отдохнув, посетитель может одеваться и уходить»…
«Эх, в Испании не довелось, так хоть во Франции помоюсь», – подумал Туз, представив попутно этого вводимого и всему подвергаемого посетителя в образе самого старика Гии, бледного и хилого, несмотря на распаренность, как неодушевленный обмылок.
Однако после бани тот натурально перешел к бабам, да сразу окатил ледяной водой: «Семейные добродетели у парижанок незыблемы! При всем своем внешнем кокетстве, когда вполне приличные дамы не выйдут из дома, не подрумянив губ, они, прежде всего, строгие матери и верные жены. Не проходя гимназий или высших курсов, так умеют держать себя, одеться и поговорить, что собеседник забывает обо всех внутренних аксессуарах и поддается обаянию, секрет которого таится в самой интонации их говора»…
Старик стелил мягко, без грубых нападок, отмечая достоинства, но в целом умудрялся создать дрянное впечатление. Ни с того ни с сего захаял парижанок в смысле умственного развития и кругозора. Стало ясно, что Гия, конечно, не француз, а русский умник, возможно, даже женского пола. Кто еще будет так распинаться о духовной нищете?
И о Мулен Руже не сказал доброго слова, за исключением цены на билет, не превышавшей десяти франков. Заметил с постной гримасой, что в спектаклях главную роль играет женщина во всех видах – одетая, переодетая и совсем раздетая. Вокруг вас, остерегал, будет множество дам легкого поведения, но воздержитесь от знакомств, поскольку есть риск быть обокраденным или вознагражденным неприятными сувенирами.
«Говорил бы прямо, какими именно, – негодовал Туз. – Вот старый хрыч!» Судя по всему, скупердяй и брюзга, опасавшийся всего на свете, кроме бани. В театрах ему хорошо видно только из первых рядов кресел, которые, впрочем, дороги, узки, тесны, и то, если перед вами не сидит дама в шляпе. В Люксембургском саду являются вечерами мертвецы и призраки, вылезающие из старинных каменоломен. У всех извозчиков заслуженная слава больших грубиянов. Не приведи Господи обозвать полицейского коровой, хотя бы он таковым и являлся, – хлопот не оберешься! Особенно пугал апашами – одичалыми уличными типами, сутенерами с ножами и револьверами, способными всадить ради удали нож первому встречному, не обратившему внимания на предложение проститутки.