Московский упырь
Шрифт:
– Да не в том повезло, что избу раскатали, – наставительно заметил Галдяй. – А в том, что царь вашу мамку отметил! Ишь, рублями пожаловал – милость-то какая, понимать надо!
– Да мы понимаем. Матушка уж по всей Остоженке разнесла.
– Чего разнесла, рубли?
– Тю! Не рубли – весть. О милости царской.
– Ну, ладно. – Старший паренек спрыгнул с забора. – Пойдем, Михря, а то мамка обыщется, скажет – с утра ушли и до сих пор нету.
– Так путь-то неблизкий, Кольша! Где Остоженка и где Покровская?
– Все равно – идем. Чего не слушаешься? Я за тебя ответственный!
– Видали
– А ну-ка, догони!
– Делать нечего – за тобой гоняться, – пробурчал старший, Кольша.
Привстав, Галдяй дернул его за рукав:
– А вы чего сюда-то приходили? На родные места посмотреть?
– Да нужны они нам больно! – Кольша усмехнулся. – А ходим сюда каждый день – подбираем всякую мелочь, что от избы нашей осталась. То гвоздь нашли, то воротные петли – все в хозяйстве сгодится.
– То верно.
– А сегодня вот – шиш, пусто. Видать, соседи все подобрали.
– Так вы не только у своей избы, вы и на пожарище поглядите, – посоветовал Галдяй.
Кольша рассмеялся, показав неровные зубы:
– А то мы такие дурные, не посмотрели! Все руки вишь… – он вытянул черные от сажи ладони. – И ничего! Одни вон обломки, – он презрительно пнул ногой закопченный обломок кувшина, – во множестве тут валяются.
– Во множестве…
Галдяй не поленился – нагнулся, подобрал черепок, отчистив рукавом, посмотрел – красивый, с выпуклым рисунком в виде виноградной лозы.
– Много, говоришь, тут таких?
– Да полно. Эвон, смотри сам.
На пожарище Галдяй не полез, поленился, махнул рукой убежавшему отроку да потихоньку пошел в направлении к Китай-городу и к Кремлю – обратно на Земский двор. Опрашивать соседей сгоревшего Гермогена не стал, стеснялся, да и боязно было: по всей улице за воротами, гремя цепями, лаяли псы. Ну их к бесу, укусят еще. А вот черепок подьячий с собой прихватил, а как же – хоть что-то.
Вечером первый явился Митька. Довольный, сразу было видно – что-то раскопал парень.
Иван оторвался от бумаг, кивнул на лавку:
– Ну, что встал? Садись докладывай.
– Нашел, – усевшись, сообщил Митрий. – Картину нашел… то есть, пока не саму, а продавца – Андриана Грека, седенький такой старичок, здесь недалеко, на Никольской торгует.
– И что старичок?
– Поговорил я с ним. Примерно описал картину – с мельницами, мол, ветряными. Андриан сразу же закивал – моя, дескать, картина, язм такими торговал еще по осени. Ну, а зимой Ртищева убили.
– Еще не доказано, что убили, – Иван усмехнулся и махнул рукой. – Ты продолжай, продолжай.
– Так я и говорю, – пожал плечами Митрий. – Картину эту писал какой-то голландец, как его, я уж и не упомню, да то и неважно, думаю. Гораздо важнее другое – таких картин, с мельницами, всего было три. Все три по осени и ушли. Одну купил Амвросий Фрязин – лекарь, другую – аглицкий торговец лесом Джером Смит, третью – купец Никодим Рыло.
– Никодим Рыло? – переспросил Иван. – Кажется, знакомое имя… Ну, дальше! Надеюсь, ты всех троих уже проверил?
Митька усмехнулся:
– К сожалению,
– Значит, лекарь отпадает.
– Вот и я так рассудил и не стал его дожидаться – еще осматривать начнет да найдет какую-нибудь дорогостоящую болячку, лекаря – они ж такие! В общем, ноги в руки – и на усадьбу к Смиту. Усадьба огромная, дом не дом, крепость. Частокол здоровенный, у ворот стража с мушкетами, псы…
– Как же тебя пустили?
– А я лесопромышленником прикинулся. Дескать, из Тихвинского посада господин Дмитрий Терентьев к господину купцу Джерому Смиту по важному лесоторговому делу. Ой, Иван, ты б видел, что тут началось! Приказчики, как слово «лес» услыхали, так слетелись, словно щуки на малую рыбу – проходите, мол, уважаемый господин, в горницу, присаживайтесь. Ну, уселся… А купца, Смита этого, нет – в Архангельск уехал. С приказчиками разговаривал – я тебе скажу, народец ушлый. Такое впечатление – они скоро весь наш лес спилят и в Англию вывезут! А, кроме леса, еще и пеньку, и лен.
Иван усмехнулся, кивнул:
– Понятно, Англия корабли строит. Ну, черт с ним пока, с лесом, даст Бог, все не вывезут… – Юноша вдруг замолк, прислушался. – Да что там за крики такие?
– А! – вдруг рассмеялся Митрий. – Галдяй Сукин лошадь казенную потерял.
– Как потерял?
– А так… Ездил, говорит, на пожарище… Пока видоков опрашивал – свели. А кто свел – не знает.
– Ну, дела-а… – Иван едва сдержал смех. – Ладно, утешу потом Галдяя. Ты про англичанина говорил?
– А, да, – Митька взъерошил рукой волосы. – В общем, с приказчиками мы говорили долго – и о лесе, и о пеньке, и о льне, – договорились почти о продажах, за Смитом только дело осталось… А какое выгодное дело, Иван! Эх, были б лишние деньги… Слушай, а давай – в компаньоны! Жалованьем скинемся, Прохора еще возьмем, и…
– Давай-ка, Митя, о лесе после поговорим. Сейчас – о картине. Узнал что?
– Да, о картине, – оторвался от радужных планов Митрий. – И эту картину я видал – висит в кабинете хозяина, Джерома Смита, мне ее специально старший приказчик показывал – я ж еще любителем парсун сказался: «Как, и ваш хозяин их собирает? Вот славно-то! А можно взглянуть? Ну, хоть одним глазком». В общем, взглянул. Кабинет большой, справный, печи круглые, с изразцами, – но там на них не тюльпаны, а какие-то хоромы, замки. И картина на стене не одна – множество. Пейзажи, портреты… Та, которая с мельницами, в уголке висит скромненько.
– Значит, не Джером…
Митрий задумчиво почесал за ухом:
– Погоди, Иване. Тут так, с маху, не решить. Хорошо бы еще выяснить, не делал ли кто с тех картин списков. Ну, копий, как их французы называют. Признаюсь, эта мысль мне уже позже пришла… Ничего, выясню… Так, теперь – о Никодиме Рыле. Тот тоже оказался в отъезде, в Каргополе, но супружница его показала, что картину Никодим покупал, но не для себя, а в подарок какому-то важному чину, какому – она не ведает. Ничего, вернется Никодим – расскажет!