Московский упырь

Посняков Андрей

Махнув рукой, Иван направился к выходу.

– Благодарствую, – провожая, низко поклонился Сукин.

– Не за что пока… Ты вообще не стесняйся, заходи за советом – не откажу.

Вернувшись в свою горницу, Иван первым делом подошел к окну и увидел, как по крыльцу, одергивая куцый кафтанчик, торопливо спустился Галдяй и, отвязав от коновязи неказистую казенную лошаденку, потрусил в сторону Китай-города – напрямик к Скородому.

Солнце прорвалось-таки сквозь палевую пелену облаков, с утра затянувших небо. На душе сразу стало веселей, радостней, и Галдяй даже улыбнулся с лошади

шедшим навстречу девицам. Улыбнулся и тут же скукожился, опустив плечи, – подивился собственной смелости. Вообще-то он девчонок робел, стеснялся. Всего стеснялся – оттопыренных ушей, рук, из куцего кафтана выглядывающих, происхождения своего непонятного – вроде бы и родственник знаменитым богатеям Сукиным, а вроде – и нет, не особо-то они его признавали. Девки, правда, не прошли так просто мимо, оглянулись со смехом – и тем самым еще больше смутили Галдяя. Лошаденка его угодила ногою в широкую щель между деревянными плахами, коими была замощена улица, едва не скопытилась, а вот подьячий не удержался в седле, громыхнувшись прямо в грязную лужу. Ой как смеялись прохожие – мелкая торговая теребень, мальчишки… А девки… Уж так хохотали, уж так… А Галдяй не расстроился – воспринял все, как должное – вот всегда так! Ну, никогда не везет – что уж с этим поделать? Хотя, с другой стороны – не везет, это как посмотреть! Родич он, конечно, Сукиным дальний, одначе те ж подсуетились, устроили вот на Земский двор подьячим, шутка ли! Теперь надобно все сделать, чтоб на этой должности удержаться, носом землю рыть с утра до ночи…

Насколько возможно очистив одежку от грязи, юноша, не обращая внимания на насмешки, взобрался в седло и поехал дальше. Ну, подумаешь, в лужу упал, с любым может случиться… Зато солнца еще больше стало! Этак быстро высушиться можно. Галдяй снова улыбнулся… Пока какой-то рыжий отрок, нагло ухмыльнувшись, не бросил в коня камень. Лошадь дернулась, подскочила, и незадачливому всаднику стоило больших трудов удержаться в седле. И все ж удержался! Посмотрел вокруг горделиво – вот вам! И, подбоченясь, поехал дальше, гадая: может, кончится скоро его невезенье? В приказ вот взяли, должность положили, жалованье, дело доверили важное.

Пожарище подьячий увидал сразу: мудрено было не увидать черную выгоревшую проплешину, отчетливо выделявшуюся среди других строений. Спешившись, Галдяй старательно походил по следам пожара – помня совет Ивана, тщательно осматривал место происшествия. Правда, так ничего и не высмотрел, сказать по правде, сапоги только испачкал. Отойдя, нарвал у какого-то забора лопухов, наклонился, вытирая сажу… Выпрямился, глянул… Господи, а лошади-то нет! Угнали! Или, может, сама отвязалась, ушла?

Ругая себя самыми последними словами, Галдяй побежал по улице, смешно размахивая руками. Лошадь! Надо же – лошадь! Казенная! Подбежал к каким-то мужикам:

– Вы лошадь не видели?

– Лошадь? Не, не видали. А что, сбежала, что ли?

Не слушая их, парень побежал дальше – позабыв про стеснительность, приставал к каждому встречному:

– Лошадь не видали? Лошадь? Гнедая такая, с попоной старой…

Нет. Никто не видел. Свели!

В самых расстроенных чувствах Галдяй вернулся обратно к пожарищу. Двое белоголовых пареньков, босоногих и тощих, взобравшись на остатки забора, показывали пальцами на подьячего и смеялись:

– Лошадь свели! Лошадь свели! Вот раззява!

– Чем хохотать,

лучше б сказали: не видали ль лошадь-то? – обиженно вздохнул Галдяй.

Ребята захохотали еще громче:

– Не, лошадь не видали… Видали цыгана. Верно, он и свел.

– Ну да… – Подьячий взъерошил пятерней заросший затылок. – Видать, он, больше некому. А вы кто ж такие? Здешние?

– Знамо, здешние, – с важностью отозвался один из парнишек, на вид чуть постарше другого. – Эвон, в той избе раньше жили.

Он показал на дымящиеся развалины. Галдяй пожал плечами:

– Что, сгорела изба-то?

– Не сгорела, – шмыгнул носом отрок. – Приставы развалили…

– Чтоб огонь не прошел, – звонким голоском дополнил второй. – Пожар тут недавно был. Большунный – страсть!

– Пожар… – Галдяй покивал и поинтересовался, много ли народу сгорело.

– Да не много, – мазнул рукой старшенький. – А, почитай, все, что на сгоревшей усадьбе жили.

– Все трое! – с важностью выказал свою осведомленность младший. – И хозяин, и оба его слуги – и молодой, и старый.

– Хозяин-то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит – рисует, то «поретрет» называл. Похоже.

– И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая. – Перебив братца, младшенький поковырял в носу. – А когда не нас, когда просто во-он ту березину рисует или улицу – то «пэй-заж» называется.

– Чудной был боярин – это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую-то там березину!

– А слуги его тож рисовали? – Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором – надоело уже стоять.

– Слуги-то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген-боярин всегда говорил, что красть у него нечего.

– Дядька Джон? – тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо – ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять-десять.

– Дядька Джон – аглицкий немец, – пояснил старший.

– А второй слуга у них Телеша Сучков был, – младшенький не отставал от брата. – Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит – обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший!

– Типун тебе на язык, Михря! – заругался старший. – Он же помер. Телеша-то в огнище сгорел, а ты его – гадом.

– Гад и есть… – Младшенький утер сопли. – Знаешь, что он со мной на заполье делал? Потом расскажу.

– А что делал? – тут же поинтересовался подьячий.

– Да так… – Видно было, что пареньку не очень-то хотелось рассказывать, а Галдяй и не настаивал – какая разница, что там делал один из сгоревших слуг. Все равно уж теперь – мертвый.

– А нам государь пять рублев дал! – неожиданно похвалился старший отрок. – На новую избу.

– Ну? – Галдяй удивленно вскинул брови. – Неужель пять рублев?

– Точно! Мамка Матрена в Кремль хаживала, так государь ее самолично принял и денег пожаловал. На, говорит, Матрена, – расти детей. Сейчас-то мы на постоялом дворе живем, на Остоженке, у дядьки Флегонтия – то родич наш дальний, – а к осени матушка сруб купит да наймет артельных, те уж живо новую избу сладят.

– Повезло вам! – Подьячий с завистью почмокал губами.

– Чего ж повезло-то? – удивился младший парнишка. – Избу вон по бревнышку раскатали – и те сгорели.