Московский упырь
Шрифт:
– Глянь точно – какие дырки, от пуль ли, или, может, от чего другого? Да, и в кабаки заглянуть не забудьте – поспрошайте там насчет татей, о своих делах забывать тоже негоже.
– Понял. – Прохор спешно поднялся с лавки, и приятели, простившись с Иваном, отправились по делам.
Иван же, немного посидев и подумав, решительно вышел в сени, направляясь в соседнюю горницу – к Галдяю Сукину. Хорошо б тот оказался один… если не один, придется под благовидным предлогом вызвать парня во двор… Ну, помоги Боже! Перекрестившись,
– Здорово, Галдяй!
Обрадовался – помог-таки Господь, Сукин сидел за столом в гордом одиночестве. Даже, вернее сказать, угрюмом.
– А где все?
– На торжище поехали, купчин неправедных наказывать. Ондрей Василич лично возглавил, а мне сказал – над делом порученным думать. Вот я и думаю, – Сукин вздохнул.
Был он небольшого роста, тощенький, с круглым, несколько вытянутым к подбородку лицом и чуть оттопыренными ушами. Глаза непонятного цвета, скорей – светло-серые, волосы русые, длинные, кое-как стриженные, кафтанишко куцый – из рукавов далеко выглядывали руки в цыпках.
– Тебе сколь лет-то, детина?
– Шестнадцать.
Да-а… Иван покачал головой – в самый раз для такого сложного дела.
– Что, Ондрюша мордует?
– Да… не особо пока… Правда, наказывал, чтоб к его возврату все выучил… «блуд», «толоки» какие-то… Не знаю, у кого и спросить. – Парень с надеждой посмотрел на молодого чиновника.
– У меня спроси, – ухмыльнулся тот. – Повезло тебе – я ведь случайно зашел. Шел вот мимо, дай, думаю, загляну, поболтаю с Ондрюшей… Это что у вас за бочка? – Иван кивнул в угол.
– У купца Дюкина изъяли, – охотно пояснил Галдяй. – Мясо протухшее… солонина.
– Протухшее? – Иван наклонился, понюхал. – А вроде не пахнет. Ну, да ладно – ваши дела. Кстати, ежели купец на неправду государю пожалуется, вас вместе с начальничком вашим, Ондрюшей, батогами на площади отдубасят.
– Батогами… – Подьячий испуганно хлопнул глазами. – Больно, наверное?
– Конечно, больно! Что, не били никогда?
– Не-ет…
– Ничего, – цинично обнадежил Иван. – Еще впереди все. Слушай, а ты не из тех ли богачей Сукиных, что держат на Никольской лавки?
– Родич я им, – парень кивнул. – Дальний. Так, седьмая вода на киселе.
Иван уселся на лавку и доброжелательно усмехнулся:
– Ну что, седьмая вода? Ты, кажется, спросить что-то хотел? Так давай, пока время есть, спрашивай.
– Ой, сейчас, господине! – Обрадованный подьячий вытащил из-за пазухи клочок бумаги. – Я тут записал даже… Эвон…
Иван протянул руку:
– Давай-ка сюда… Ага… «блуд» и «прелюбодеяние»… Что, разницы не чувствуешь?
– Нет, господине.
– Напрасно. А разница большая: блуд творят люди незамужние, неженатые, по обоему хотению… И смотрят на это сквозь пальцы.
– А если не по хотению?
– А если не по хотению, то это уже не блуд, а пошиб – сиречь насилие. Ежели девку кто пошибнет, тому наказанье светит – епитимья, ну да там еще и много чего. А девке раньше одна дорога была – в монастырь.
– И правильно сие! – неожиданно
– Либо монастырь под себя исправят, – Иван хохотнул. – Случаи такие бывали, и часто. Ну да пес с ними, с гулящими, к нашим делам вернемся… Значит, «прелюбодеяние». Это, братец ты мой, куда большее преступление, нежели блуд. Прелюбодеяние – когда хотя бы один – или одна – женат или замужем. За такие дела могут и от причастия лет на пять отставить.
– Господи, помилуй! – Подьячий перекрестился.
– Читаем далее, – продолжил Иван. – Пошиб… ну, это я уже рассказал… Теперь – толока. Это когда девку не один насильничает, а сразу несколько. Преступленье, к слову сказать, довольно распространенное среди простонародья. Ну, наказанье – сам понимаешь… Все у тебя?
Галдяй потянулся к перу:
– Погоди, милостивец, запишу… А наказанье-то какое?
– Про то в грамотах судейских сказано, там и прочти… Называются, кажется, «аще муж от жены блядеть». Записал?
– Угу…
– Молодец… – Иван потянулся и смачно зевнул. – Чегой-то Ондрюши долго нет…
– Так он сказывал – вернутся к вечеру токмо.
– К вечеру, значит… Ин ладно, попозже зайду. Тебе вообще, как тут, нравится?
– Да ничего, – покраснел подьячий. – Вот дело поручили. Не с кем-нибудь – одному. Первое у меня такое. Боюсь – не справлюсь.
– А что за дело-то?
– Да пожар на Покровской. Хоромы сгорели и трое людей.
– Ну, пожар – не убийство. Может, сами и виноваты, скорее всего…
– И язм так мыслю, – закивал Сукин. – Токмо вот люди-то, говорят, прежде убиты… Ондрей Василич говорит – сами перепились да разодрались – слово за слово. Друга дружку пришибли да случайно сронили светец или там свечечку – вот и пожар. Может такое быть?
– Запросто.
– Вот и Ондрей Василич сказал – возиться тут долго нечего.
– А вот тут он не совсем прав… – Иван ухмыльнулся и посмотрел в окно на золотые купола Успенского собора. – Видишь ли, тут осторожненько надо… Пожар дело такое. Вдруг поджог? За такое дело и батогов отведать можно!
– Батогов?!!
– А ты как думал?
Подьячий погрустнел и, тяжко вздохнув, с надеждой взглянул на Ивана:
– Что ж делать-то?
– Как что? Работать. Тебе дело поручено? Вот и действуй. Место происшествия перво-наперво осмотри, опроси свидетелей – соседей там, или, может, кто мимо проходил… Особо выспроси – не было ли каких врагов у сгоревшего хозяина, ладил ли тот со слугами… Слуг тоже проверь – кто такие?
– Да как же их теперя проверишь?
– Соседи, друг мой, соседи! Все видят, все слышат, все знают! Это только с виду московские заборы высокие, а присмотришься – из каждого уши торчат. Лучше не хозяев, а хозяек допрашивай – они-то, бедные, день-деньской дома сидят, редко куда выезжая, вот, от нечего делать, наверняка по соседским дворам взглядами любопытными шарят. Смекай!