Московские сумерки

Холланд Уильям

Чантурия с поникшим видом опустил голову.

– Меня никогда не просили стать героем, – только и промолвил он.

– Ну что ж, пока вы им не стали.

– Надеюсь, что никогда не стану. А если стану, то уж наверняка посмертно. Ну да ладно. Что, по-вашему, нам следует делать?

«Что мне теперь делать? Должна ли я что-то делать?» – эти слова бедной старой Марьи Павловны вдруг зазвучали у Мартина в голове, да так явственно, что он даже оглянулся в недоумении. Что же они в самом деле делают? Это какое-то безумие. Не его ли больное воображение стало причиной всего этого? А перед каким же выбором он теперь стоит?

– Думаю,

что вы выпишете ордер на арест и обыск грузовика, возьмете свою команду и внезапно схватите этих сукиных сынов, которые ведут грузовик, а потом натравите ваше начальство на владельцев грузовика, на охранников фабрики по обогащению плутония, да заодно и на всех, кто замешан в этом вонючем дерьмовом деле.

– Очень интересная фраза. Это что, американская идиома?

– Да. Давайте держаться вместе, и вы выучите множество идиом.

– Как «вонючее дерьмо»? Что ж, неплохая идея. Надеюсь применять их в жизни.

– Если не будете, мы всегда станем напоминать вам, Серго, что вы должны это делать, – сказал Мартин, а потом, подумав немного, добавил:

– Шаткость нашего положения, Серго, в том, что мы сейчас работаем тайно. Я знаю, к чему вас готовили, у меня же такой школы нет, да и не люблю я эту работу. А ведь, может, именно потому, что я не специалист, я лучше вижу слабость нашего положения. А оно, повторяю, весьма шаткое. Мы боимся пошевелиться, потому что если пошевелимся, кто-то засечет нас, и нам не жить. Но единственной причиной того, почему они захотят убить нас, как раз и является то обстоятельство, что никто больше не знает, что происходит. Мы дошли до предела секретности, Серго, и этот предел и есть наша слабость. Если бы мы предстали сейчас перед Господом Богом и нам сказали бы: «Ну посмотрите же вы, глухие тетери, вот ведь что происходит», что мы лопотали бы в ответ? Посмотрите, что случилось с братом Алины, Юрием. Посмотрите, что случилось с Хатчем. Их убили тайно. На глазах других и все же тайно. Если бы сейчас кто-нибудь встал и объявил, что творится, мы оказались бы в безопасности. Никто не смел бы тронуть нас. Убивает тайна, поймите это, Серго!

– Доводилось ли вам когда-либо читать работы Георгия Микадзе?

– Нет. Слышать слышал, а читать не читал.

– Опубликованного у него немного – надо сказать спасибо моей «конторе». Одна из наших главных забот – литературная критика. Он печатался главным образом в грузинских изданиях, а потом как-то раз издал во Франции «Книгу мертвого человека» и получил за нее десять лет тюремного заключения. И в этой книге, за которую его посадили, он сказал, Бен, те же самые слова: убивает тайна. Когда мы позволяем засекречивать свои действия, сказал он, мы тем самым играем на руку палачам. Вероятно, вы и правы, Бен. Может, мы уже слишком засекретились. Ну что ж, хорошо, давайте разработаем план. Куда мы направим свои усилия, начиная с этого момента?

– А туда, где труднее. Я ничего не понимаю в следственном деле.

– Даже если бы понимали, все равно мало чем помогли бы. Ну да ладно, может, вы и правы – нам нужно немало потрудиться, чтобы рассекретить все происходящее. Давайте всполошим всю стаю одним махом.

– 50 —

Пятница, 9 июня 1989 года,

10 часов утра,

Фрунзенская набережная

Чантурия, одетый в гражданское, стоял около телефонной будки у стены

касс «Аэрофлота» на берегу Москвы-реки напротив парка имени Горького. К кассам тянулась длинная очередь; нужно провести в ней немало часов, чтобы улететь: сначала постоять, чтобы заказать билет, затем купить его, потом стоять в аэропорту в ожидании посадки, наконец, ждать в самолете взлета. Нередко вылет задерживается на день-два. Социализму присуще терпеливое ожидание. Его за один день не построить.

Серго тоже терпеливо стоял в очереди, чтобы позвонить по телефону. Телефон был нужен многим, поэтому к нему всегда тянулся длинный хвост – каждый хотел позвонить домой и предупредить, что задерживается и опоздает к обеду, ужину… Чантурия, опустив в щель двухкопеечную монету, слушал длинные гудки в ожидании, когда на том конце провода снимут трубку. Стоящая за ним усталая толстая как бочка тетка с покачивающимися полными авоськами в каждой руке безучастно смотрела на него ничего не выражающим пустым взглядом.

Длинные гудки – другой, третий… Он хорошо запомнил номер телефона – номер был московский, сам проверял, ошибиться не мог. Тетка сердито поджала губы – верный признак, что он слишком долго занимает автомат.

Но вот наконец кто-то ответил: «Да»– и все. Чантурия демонстративно отвернулся от женщины, выражающей недовольство.

– Я звоню старому Тамазу, – сказал Серго по-грузински.

– А кто это такой? – спросили тоже по-грузински.

– Мой друг из Тбилиси.

– Его здесь нет.

– Он желает поговорить со мной. Меня зовут Серго. Пару месяцев назад я ужинал у него дома. Я думал о нашем интересном разговоре. Передайте ему, что я звонил и должен переговорить с ним лично. Здесь, в автомате, я ждать не могу, но через час он сможет перезвонить мне по телефону 243-57-40.

Это был номер его домашнего телефона. Возможно, подслушивать его не будут, а если и будут, то теперь это уже не имеет значения. Надо всполошить всю стаю разом.

Дома в ожидании звонка он просматривал старую рукопись одной из работ Георгия, не читал ее, а лишь разглядывал. Это был оригинал, написанный на грузинском языке и напечатанный на тонкой папиросной бумаге, легкой как дым, которую используют машинистки самиздата, делая по восемь копий за одну закладку.

Рукопись оказалась седьмой копией – шрифт читался с трудом. Ее конфисковали в Тбилиси. Один из приятелей Чантурия, который в ту пору служил в Тбилисском управлении КГБ, зная, что Серго знаком с Георгием, сохранил и передал ему эту копию на память.

Он сидел и смотрел на смелые слова, которые сами по себе, будучи изложенными на бумаге, уже являлись поступком. Вчитываясь в эти слова, он захотел стать достойным их, ибо они помогают постичь закон чести и жить по этому закону, как живет сам Микадзе.

Наконец зазвонил телефон – говорил Тамаз Броладзе. Он не назвался, но Чантурия сразу узнал его голос.

– Хорошо, что вы позвонили мне, – сказал Броладзе тоном человека, привыкшего повелевать.

– Я много думал о нашем последнем разговоре и кое-что слышал такое, что, по-моему, заинтересует и вас.

– Надеюсь, что заинтересует.

– Мне сказали о возможной доставке груза из Казахстана в одну из братских социалистических стран. Мне подумалось, что такая перевозка может представить интерес и для вас. Насколько я знаю, груз уже в пути. Но, по всей видимости, и вас уже известили об этом по вашим старым каналам?