Моривасэ Моногатари
Шрифт:
— Поздравляю, вы едины с мечом, и ваша воля сильна, — сказал самурай, поклонившись рыцарю.
Следующим к краю бассейна подошел кшатрий. Меч как будто сам выскочил из ножен в его руку, блеснул на солнце и вонзился в дно в двух шагах от своего противника. Кшатрий грозно глянул вокруг, сверкнув очами, прошептал что-то — и вновь зрители ахнули, потому что вокруг его меча вода начала бурно кипеть, поднимая муть со дна, и разрезанные надвое листья в этом бурлении стали желтеть на глазах.
— Поздравляю, и вы едины с мечом, и ярость ваша неодолима, — сказал самурай, поклонившись
Недавние соперники, которые глядели теперь друг на друга с гораздо большим уважением, вдруг осознали, что никто из них настоящим победителем в споре не стал. И что, молчаливо разрешив пришлому самураю судить их спор, они сами поставили его выше себя — даже не узнав, какие у него есть для того основания! Они переглянулись и согласно кивнули друг другу.
— Постойте, сударь, — сказал гондорец.— А что же ваш меч?
— Вот он, в ножнах, — сказал самурай. — Сегодня ему не было нужды глядеть на солнце и, надеюсь, не будет.
— А меч ли там? — спросил вдруг кшатрий, снизойдя по необходимости до своего прежнего наречия. И, в качестве компенсации, снова сверкнул очами.
Самурай Цюрюпа Исидор остановился.
Меч работы мастеров из Хидзэн сонно выполз из ножен, потянулся, вздохнул — и легко лёг на воду.
Вода несла его, как лист.
И была она прохладна и чиста.
О чрезмерно страстной любви к искусству
Однажды самурай Цюрюпа Исидор, не имевший дотоле служебных взысканий, сильно провинился перед господином Мосокавой.
Случилось же это так: господин Мосокава решил выказать одному из своих высокопоставленных гостей (его имя не попало в протокол и мы не знаем точно, кто это был — но, вероятно, даймё одного из нефтедобывающих регионов) особое уважение и сходить с ним в театр.
А надо сказать, что и господин Мосокава, и этот даймё были людьми не слишком искушенными в лицедейских искусствах и предпочитали более простые забавы — например, господин Мосокава любил стрельбу по тарелочкам. И в престижных ресторанах к этому уже, в общем, привыкли. А вот театральный репертуар господин Мосокава знал плохо, но что-то вдруг захотелось ему узнать его получше, да ещё в хорошей компании. Поэтому он поручил референту сделать для него справочку — что где идёт, — и за вечерним чаем эту справочку заслушал.
Неизвестно, что там ему послышалось, но упоминание о постановке «Вишнёвого сада» во МХАТе его поначалу определённо слегка смутило, а затем живо заинтересовало. И он, на всякий случай подтвердив у референта, что постановка «не какая-нибудь авангардная», затребовал билеты на спектакль для себя и для гостя. Билеты для охраны, само собой, были не нужны, так как сидеть на службе самураям не подобало, даже в театре.
И, вот досада, самурай Цюрюпа Исидор как раз в тот день был на дежурстве и, значит, должен был сопровождать господина Мосокаву.
Тут стоит прояснить, что самурай Цюрюпа Исидор, в отличие от господина Мосокавы, в лицедейских искусствах разбирался довольно неплохо, а в ранней молодости даже играл в народном
Обратной стороной эстетической просвещённости самурая было то, что он терпеть не мог современные постановки русской классики. Спектакли по пьесам Островского ввергали его в состояние глубокой скорби. Каждый раз, посмотрев «Горе от ума» или «Маскарад», он всерьёз подумывал о самоубийстве. Несколько примирял его с русским национальным театром «Ревизор» Гоголя, которого мало какой труппе удавалось испортить совершенно, да исторические «пиесы» графа Толстого Алексея Константиновича, чем-то (неизвестно чем) ностальгически напоминавшие самураю его гусиный дебют.
Чехов занимал в списке избежаний самурая почётное первое место. Неведомо почему (может, из-за памятной поездки на Сахалин) Антон Павлович, очевидно, был японофобом. Пьесы его сверх всякой меры насыщены были образами и знаками, с детства знакомыми каждому подданному Страны Восходящего Солнца, но фундаментальные символы эти использовались таким образом, что приобретали чуждый им смысл, были как будто опрокинуты в хаос. Внешне бытовая комедия тем самым превращилась для человека японской культуры в сюрреалистический кошмар, который почти невозможно было воспринимать отстранённо, ибо чеховский гений пробирал зрителя до самых глубин подсознания и бушевал там, как мародёр в захваченном замке.
«Вишнёвый сад» самурай считал самой страшной пьесой Чехова, зашифрованным приговором традиционной японской культуре. Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда Лопахин на сцене начал приглашать всех желающих придти посмотреть, как он будет вырубать сакуру, как упадут на землю деревья, самрурай Цюрюпа Исидор испытал сильнейший эмпатический удар. И привиделось ему, что нет никакого зала, и сцены нет никакой, а есть западный варвар с топором, не понимающий ни красоты, ни гармонии мира, хоть и желающий строить новое, но не на основе великих культурных традиций, а непременно традиции эти сперва до основания разрушив...
Несколько раз автор принимался описывать то, что последовало за этим — и с точки зрения самурая, и с точки зрения Лопахина, и с точки зрения зрителей, и даже с точки зрения вневедомственной охраны, однако приём сей хорош однократным употреблением и потому автору более не доступен. Взамен читателю придётся утешиться сообщением, что Лопахин чудом остался жив, а основной ущерб причинен был декорациям и топору. Сразу после того, как закрыт был в последний раз занавес со знаменитой чайкой, ущерб этот господин Мосокава театру возместил, а впоследствии, по его приговору, самурай Цюрюпа Исидор еще раз добросовестно в этом же театре отработал.