Море волнуется — раз
Шрифт:
Нет, не могла.
Вот бы к морю сейчас, это да. Это — выход. Только чтобы в поезде двое суток не торчать, жилье не искать, до пляжа сто километров не чапать, детские вопли не слышать, пьяные морды в прибрежных кафе не видеть, а сразу — на песочке голышом и одной.
Кайф?
Еще какой!
— Это что? — спросил контролер, и Лада поняла, что ее силы самовнушения не хватило, чтобы оказаться немедленно у кромки воды.
— Билет, — устало выдохнула она.
— Да ему сто лет в обед! — удачно, но банально срифмовал парень.
Откуда
— Нормальный билет, чего вы! — вступилась за нее какая-то сердобольная тетка в панаме.
— Да вы посмотрите только! — возмутился контролер. — Она его пробивала, наверное, раз десять уже! Тут же дырка на дырке!
Лада смотрела в окно и тяжко вздыхала. Жить ни чуточки не хотелось. Разве только не здесь и не сейчас. Вот бы в восемнадцатый век перебраться, а? Там тебе ни троллейбусов, ни билетов, ни штрафов.
Или все-таки на море лучше? На наше, современное. Взять отпуск за свой счет, принять от брата очередное пособие и свалить!
На крайний случай, можно и зарплаты дождаться. Вдруг опомнятся и дадут? Бывает же. Вон, в позапрошлом месяце давали. Правда, чтобы на море хватило, надо год ждать: не есть, не одеваться и в троллейбусах вообще не ездить. Или брату на шею садиться. Или на родительскую пенсию глаз положить.
Нет.
Решила быть взрослой, вот и будь. Выкручивайся, как знаешь. Про море даже не думай.
— Ну, вот же, вот! — надрывался парень, интенсивно обмахиваясь кепкой. — Вы гляньте, какие у вас дырки, и какие у нее!
— Молодой человек! Вы бы ясней выражались!
— Так ведь не платила она!
И не буду, упрямо подумала Лада. Экономить начну. Пешочком похожу, кефирчика попью или на обед к родителям побегаю, вот и накоплю потихоньку. Лет через десять съезжу на море.
Балда стоеросовая! Возьми у Пашки взаймы хотя бы, вот тебе и будет море!
Или у Соньки попроси, у нее есть.
У нее-то есть. И у Тамары есть. И еще, наверное, у кого-нибудь. Что с того? Возвращать-то как? Гордость-то тоже, поди, надо иметь.
Поеду автостопом, решила Лада и моментально успокоилась. Почему нет? Ездили же они с одноклассниками лет пять назад и прекрасно жили дикарями на пляже.
Жить стало лучше, жить стало веселей. Сунув сотню в распаренную лапу контролера, медсестра городской больницы имени Бурденко, двадцатичетырехлетняя студентка, уставшая и взмыленная, как лошадь, худая, как сушеная вобла, но с горящими счастливыми глазами, выскочила на остановку.
Отпуск на море приобрел вполне реальные очертания, а больше и желать было нечего. Насчет последнего, конечно, она лукавила. Хотелось — сильно хотелось! — отправиться на море не в гордом одиночестве, и вовсе не за тем, чтобы отдохнуть и набраться сил. А чтобы кто-то — сильный, надежный, родной — заботливо втирал в кожу крем от загара и подставлял крепкие плечи, сбрасывая ее, визжащую от восторга, в тугую прозрачную воду, и черной непроглядной
И горячие соленые поцелуи, и влажные короткие пряди, щекочущие лицо, и сердце в пятках, и сонная, изнеможенная радость, и блики вечерних фонарей у набережной, и смутный рисунок губ, и долгожданные слова уносит прибой.
Она бы научилась быть счастливой, правда. Она бы сумела. Для этого нужно совсем немного. И море совсем ни при чем.
— Тогда оставайся, — пробурчала Ладка себе под нос, но довольно громко.
Проходивший рядом мужик шарахнулся в сторону, едва не стукнув ее по боку плотной хозяйственной сумкой.
— Вот, — тише сказала Ладка, — и люди уже от меня разбегаются!
Какое к черту море пополам! Половинок не существует в природе! Есть где-то целый человек, и он ее ждет. Или не ждет. Но он есть!
Или нет?..
Отдохнуть, действительно, необходимо.
Отпуск она не брала три года — ровно столько, сколько работала в больнице. Значит, должны понять.
Впрочем, нет. Никто ничего ей не должен, Ладка давно приняла эту простую истину.
Тогда были последние папины соревнования. Он сорвал спину прямо на площадке, и уже не мог ни согнуться, ни разогнуться, и беспомощность — непривычная, страшная! — в его глазах показалась Ладке концом света, и вой скорой помощи стоял в ушах до сих пор.
— А что вы хотите? — удивлялся молодой, бородатый врач. — У него же нагрузки на позвоночник с десяти лет! В его возрасте давным-давно пора на тренерскую уходить!
Папа дико вращал глазами и вопил, что врачу самому надо уходить, и даже назвал конкретный адрес.
— Покой, покой и еще раз покой, — сказал доктор, нимало не обидевшись.
А мама закрыла лицо ладонями, и по пальцам у нее побежала влага.
Мама никогда не плакала. Даже когда сама ушла «на тренерскую», вовсе не желая уходить. Но со своей бедой, — а конец спорта был именно бедой, — мама умела справляться, с папиной — не получалось. Ладка тогда жутко разозлилась и кричала, что отцу нужна поддержка, а не рыдания, и бегала по врачам, и по знакомым, и доставала лекарства, и давала взятки. Мама потерянно бродила по дому, Пашка был на стажировке за границей, и Ладка осталась совсем одна наедине со взрослыми проблемами.
И никто ничего ей не был должен. Даже врачи, будь они неладны, с их клятвой Гиппократа. Даже медсестры, не имеющие ни малейшего желания оторвать задницу от теплых диванов и сделать обезболивающий укол. Несмотря на то что помимо зарплаты получали крупные «чаевые». Ладка сама научилась ставить уколы, научилась добиваться своего, научилась открывать двери с ноги, требовать, умолять, научилась не замечать хамства, засовывать подальше гордость и чувство собственного достоинства. Это чувство, лелеемое и оберегаемое с детства весьма упорно, теперь не имело никакого значения.