Море Хард
Шрифт:
Я рассказал ему про себя – откуда родом, про семью, про своё дело и желание добраться до плотины, про Распутина и своё родство с ним. На удивление больше всего его заинтересовала часть моего рассказа про новую социальную сеть – Нестру.
– Да, люди всегда хотели общаться друг с другом, но всегда этого боялись. Самый главный страх диалога – что ты никому не нужен, никому не интересен. Интернет помог, там можно общаться круглые сутки, там есть беседы на любой вкус. Социальная интеракция стала новым богом. Но это в вашем большом мире, у нас пока здесь прежний мир – наш бог это торговля, шопинг. Потребительство. Потребляство, как его окрестили в презренной манере.
Как так, спрашиваю, это ж Обезбольск, столица русского православия, а вы тут про
– Да они знают, что я атеист, что смеюсь над их ветхозаветными сказками. И новозаветными тоже. Всё это не скрываю. Всё написано много раз. Помоложе был – и драки затевал, настолько яростно спорил. Сейчас-то кто старика колотить будет. А я-то ещё могу палкой огреть, – засмеялся он, сжимая трость. – Видишь ли, люди сами выдумывают себе богов. Не так выдумывают – как мы книги, долго, детально, сознательно. А так – как дети выдумывают свои страхи. Они перерастают из одних в другие. Православный бог – старый, он скучный. Но он хороший, он полезный, он учит людей уважать друг друга, не обижать без надобности, он пытается немного усмирить звериное нутро, которое нам в довесок к мозгу идёт. Но делает это через страх смерти. То есть тоже через звериное по большому счету. Ещё был красный бог – очень недолго, он отрицал любую метафизику, но при этом требовал всю жизнь посвящать абсурдным ритуалам в свою честь. И брал налог твоим телом, твоим же мясом. У него тоже были хорошие черты, но… это был злой бог, лукавый, он прятался за лицами реальных вождей, ломал старое, а новое не успевал возводить, поэтому люди не успевали за ним. Разрушали они куда быстрей, чем сами успевали созидать что-то взамен… Это был бог войны, хотя сам говорил, что он бог будущего, бог прогресса.
Он медленно перевёл на меня взгляд.
– А потом к нам пришел новый бог – роскошь и нега, безудержное потребление, любому доступное, хотя бы в фантазиях. Торговые центры стали новыми храмами. После месива улиц, суеты и вони, дерьма собак и грязных брызг от машин, где человек ощущает себя лишним и ничтожным существом – он попадает в чистое и одухотворённое место, где всё посвящено таинству шопинга. Как крестьянин в средних веках приходил из своей тёмной и дымной избушки в храм с бесконечно возвышенными потолками – каменное здание с картинами на стенах и дурманящим запахом – сама атмосфера его тянула в иное измерение, доказывала, что потусторонний мир существует. Так и тут – торговый центр создает особое место силы. Вместо жертвоприношений – тут сжигается молодая энергия юных аниматоров, промоутеров и торговцев, которым бы веселиться беспечно, но приходится маяться на алтаре и ждать, пока ты не ссохнешься от грусти, не превратишься в седой кусок умирающего сала. Здесь смотрят кино, потребляют священную картошку фри, трогают пальцами дары заморские – высокотехнологичные иконы с диагональю в 100 дюймов. В супермаркетах можно посетить своим языком и желудком весь мир. Свою жизненную энергию ты сначала пережигаешь на проклинаемой работе в деньги, в числа, а их уже сам бросаешь следом на алтарь потребления. И так – круг за кругом, пока жив. Великое чудо!
Старик поднял трость и медленно обвёл её краем перед собой, будто показывая – «вот это всё».
– И именно здесь – я ведь не одно десятилетие провёл здесь – именно здесь человек раскрывается похлеще, чем на исповеди. Его видно насквозь, как бы он ни маскировался под личину занятого бездельника, молодящейся бабули, стареющего авантюриста. Видно и маску, и тебя под ней. Но тут маска становится прозрачной. Сколько у тебя денег, как ты их тратишь, как ты достаешь карточку, суетно или спокойно, смотришь ли на цену товара, откладываешь дорогое или берешь только его не глядя, ругаешься на жену или клянчишь у мамки мороженое – каждая деталь рисует тебя выпукло и чётко. Твои пристрастия в йогурте или хлебе говорят о тебе больше, чем ты сам можешь поведать за час пересказа своей жизни на смертном одре, стоптаны ли ботинки, какого цвета носки, часто ли ты стремительно подковыриваешь ноздрю и якобы тайком поправляешь трусы, брезгливо
Валентинов достал платок, обмакнул мокрые глаза, которые у него просто слезились, но выглядело то скорей как проявление мировой скорби.
– Простой охранник он подобен однозадачному роботу – чтоб не украли. Для него весь мир уже давно поделен, он смотрит лишь по внешним признакам, пара-тройка стереотипов, обмани их – и ты можешь стащить хоть пуд овощей под курткой. Я же видел людей насквозь, и хочу сказать, что воруют немногие. Их было бы больше – но они боятся. Даже не наказания, а позора, клейма ворюги. А кто не боится клейма – тот и ворует. Или от скуки – такое тоже бывает. Редко и от голода. Кто от голода – я таких старался не трогать. Отводил в сторонку, денег давал. Просил не воровать без надобности, а ко мне приходить сразу за едой…
Дед, видимо, начал повторять одну из своих книг.
Я, правда, ни одной не читал. Может, когда-то давно пробовал, не помню. Но понял, что не могу.
Мне они казались страшно длинными, затянутыми, с кучей ненужных подробностей, цвет ногтей, фактура котлеты, длина макарон, цвет кубиков в детстве, хруст свежевыпавшего январского снега под ногами и под колёсами. Ещё хуже – разные сложные детали, сквозные символические образы, которые торчат посреди истории, но твоих знаний не хватает, чтобы понять – зачем. А убери эти узоры – останутся простые и жизненные истории. Не слишком мудреные, не особо остросюжетные, но именно что из жизни. Это я даже не в «Шорте» читал, а в одном из видеообзоров глядел. В нынешнем мире они переводят с языка древних на современный. И экономят кучу времени.
Да, я знаю, что любой перевод хромает. Перескажите мне тут «Евгения Онегина», убрав глубину и лаконичность, ссылки на эпоху и энциклопедичность, получится просто байка про горячую молодую кровь и понты в антураже раннего стимпанка, и с однозарядными пистолетами. Но разве мы также не выжигаем суть из других старых книг, из той же Библии, «Божественной комедии», «Энеиды», «Одиссеи», «Беовульфа» и приключений Гильгамеша? Мы разве знаем контекст эпохи, владеем исходным языком настолько, чтобы понимать нюансы языка и отсылки? Но многослойная фильтрация всё же не мешает ценить пересказанных текстов. Не стесняюсь признать – но это тоже не моя мысль, она всё от того же обзорщика.
Я не вижу в переводах и пересказах ничего плохого. Даже сейчас – любое новое произведение ты создаешь с оглядкой на то, что каждая знакомая сцена или какая-то отсылка будут запускать в голове читателя механизм по краткому пересказу. Бендер и храм спаса на картошке. Видите! Тварь я дрожащая… Как ныне сбирается вещий Олег… Но разве мимолетный, подобный пуле, пролет сюжета – не является ли он и тут неким пересказом, точней кодом для его запуска?
Валентинов закончил говорить, видимо, заметив, что я погрузился в свои раздумья.
– Вы сказали, что кого-то искали. Не своего ли друга часом, Марка Антоновича?
Я похолодел. Про Вергилина старику-писателю я ничего не говорил. Но тайная встреча была именно с ним.
– Да, ищу. Только приехал, правда, с минуты на минуту должны увидеться. Вы знакомы?
– Был знаком. К сожалению, молодой человек, наш друг уже покоится с миром.
– То есть как? Что вы имеете в виду? – странное, сюрреалистичное ощущение, будто бы писатель дернул ниточку моей жизни и вплёл в свою историю, в какую-то новую книгу, которая только пишется.
– Его нет в живых, – спокойно констатировал Валентинов.
– Да не может… Откуда вы знаете? – я встал.
– Утром в новостях по радио говорили. Убил его кто-то утром. Прямо на территории нашего Кремля. Скверная история.
Во рту у меня резко пересохло. Пространство из скучно-мягкого и бесконечно комфортного стало резким, стеклянным, острым и опасным. Из интеллектуальной атмосферы тонких смыслов я перенёсся в место, где за каждым углом мерещился убийца с холодной сталью в руке. И собирался проверить её остроту на твоей шее.