Монумент
Шрифт:
Глава одиннадцатая
В сотне миль от Скаррендестина встретились четверо истинных Пилигримов. И поняли они, что служили одной цели и судьбы их сплетены, а пути пройдены до конца. И возрадовались они…
Выбравшись из болота на вересковье, маленький отряд направился на север.
Ближе к полудню погода испортилась. Солнце исчезло за слоем облаков. С востока задул ледяной ветер. Тяжелое свинцовое небо висело над головами, грозя в любой момент разразиться дождем или мокрым
Краск гнулся под порывами ветра и все глубже натягивал капюшон. А вот Балласу ветер нравился. Пусть он бил в лицо, едва не срывая кожу, пусть забирался под плащ, пронизывая холодом до костей, – но этот же ветер освежал его, выдувая из головы остатки снотворной мути. Баллас чувствовал себя несравненно лучше. Глаза уже не болели от света, тошнота прошла. Он дрожал – но от холода, а не от лихорадки.
Однако Баллас понимал, что они не сумеют пройти пешком все восемьдесят миль, отделяющие их от Грантавена. Ему одному такая задача была бы под силу, а вот Краску – навряд ли.
Несколько часов они шли молча. Потом Баллас сказал:
– Здесь есть поблизости какие-нибудь фермы?
– Одна, милях в десяти, – ответил Краск, кивая на восток. – А что? Надеюсь, ты не собираешься там останавливаться? Не стоит показываться на глаза людям. Думаю…
– Не собираюсь, – перебил Баллас.
– Будем спать на улице?
– Угу. – Баллас кивнул и поглядел на небо.
– Тогда на кой тебе ферма?
– Нам нужны лошади, – буркнул Баллас. – Там найдется три штуки?
Краск кивнул под своим капюшоном.
– Но у не хватит денег…
– А мы не будем их покупать.
Они продолжали путь. Баллас то и дело оглядывался по сторонам, но вересковье было пустым до самого горизонта. Голая равнина – лишь в отдалении несколько чахлых рябин из последних сил цеплялись корнями за влажную землю. Даже небо было пустым: ни одной птицы, хотя бы самой захудалой вороны. Кроме них троих, на вересковой пустоши не было ни единой живой души. Это обрадовало Балласа. Нет живых – значит нет врагов. По правде сказать, он не считал Краска и Эреш друзьями или хотя бы союзниками, но сейчас они были запуганы и не представляли опасности.
Баллас покосился на Краска.
– Есть что-нибудь выпить?
– Тут река рядом, – отозвался старик.
– Я не о воде, – буркнул Баллас. – У вас есть виски? Или коньяк?
– Нет. – Краск покачал головой. – Мы с Эреш редко пьем. На болотах лучше оставаться трезвым. Один неверный шаг – и…
– А еду какую взяли? – перебил Баллас.
– Никакую.
Баллас резко повернулся к нему.
– Я же велел приготовиться к путешествию. Вы собирались воздухом питаться?
– У нас в кладовке было хоть шаром покати, – ответил Краск с ноткой раздражения. – Я собирался этим утром сходить на рынок, но, как ты сам понимаешь, не смог. По ряду причин. – Теперь в его голосе промелькнул сарказм. – У нас есть леска и крючки, хотя рыбак из меня не очень… Угрей я ловить умею, потому что в болоте это просто. А вот…
– Я
Когда начали сгущаться сумерки, путники расположились в небольшой известняковой пещере на речном берегу. Краск набрал рябиновых ветвей и сложил костер. Баллас отыскал палку, привязал к ней леску и насадил червя на крючок. Спустившись к реке, он закинул удочку в темную воду. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз рыбачил, и это немудреное занятие неожиданно показалось очень приятным. Баллас тихо сидел на берегу, глядя на реку и ожидая, когда дернется поплавок.
Некоторое время спустя Баллас оглянулся на лагерь. Краск дремал, привалившись к стене пещеры – так, словно не собирался спать, но задремал помимо собственной воли. Эреш сидела возле огня, скрестив ноги. Девушка смотрела в сторону Балласа, но в тусклом свете тот не мог понять, глядит она на него или просто на реку. Долгое время она сидела неподвижно, потом шевельнулась.
– Я убийца, – тихо сказала Эреш. – Сегодня утром я лишила человека жизни…
– И что? – буркнул Баллас. Эреш помолчала.
– Я убийца, – повторила она. – В свободные часы я часто воображала, кем могла бы стать. Какую профессию могла бы выбрать, как могла бы прожить свою жизнь. Но мне не могло прийти в голову, что я стану убийцей. Это не дает мне покоя.
– Чушь, – сказал Баллас. – Стражи могли убить тебя и твоего отца. Тебе пришлось выбирать между жизнью и смертью. – Он пожал плечами. – Возможно, тебе больше никогда не представится такой простой выбор. Нет ничего дурного в желании жить.
Тишина. Лишь потрескивал огонь и речная волна тихо шелестела о берег. Леска внезапно натянулась. Рыба? Или просто течение?
– А ты ничего не чувствуешь… из-за стражей? – спросила наконец Эреш.
– Нет.
– Их матери и отцы будут горевать. Может быть, у них есть семьи. Жены, дети…
– Тогда им следовало вести себя осторожнее.
– Осторожнее?
– Семьи – их забота. Если они избрали профессию, которая предполагает риск для жизни… если они ведут себя безрассудно, тогда горе семей – их вина, а не моя. Я никого не заставлял становиться стражами. Я не просил меня ловить вместо того, чтобы просто прикончить. Они сваляли дурака. За это и заплатили. И их семьи тоже.
– Отец прав, – печально сказала Эреш. – Ты жестокий человек. И тебе наплевать на чужие страдания. Твое преступление – оно было очень страшным, да? Церковь охотится за тобой, потому что ты совершил какую-то ужасную жестокость?
– И что с того? – рявкнул Баллас. – Не говори о жестокости так, будто это что-то необычное. Грязное, постыдное или злое. Жестокость повсюду, женщина. Каждая птица, зверь и насекомое жестоки. Убийство – самая обычная вещь. Не убивать – вот что странно. – Он сплюнул в реку. Потом заметил в небе черный силуэт птицы: над рекой парил ястреб. – Смотри, – сказал Баллас, кивнув на него. – Скажи мне, что ты видишь?