Монтенегро
Шрифт:
Сидя рядом с девочкой-индианкой на вершине высокого утеса в сердце неизвестного континента, глядя как вырастает на горизонте далекий корабль по мере приближения к берегу, он ощущал больше страха, чем когда-либо.
— Кто они? — снова и снова беспокойно повторял он. — Это они оставили то странное послание? А если так, то почему? Это верные Колумбу кастильцы, беглецы от правосудия, как тот карлик со своими товарищами, или португальцы, готовые повесить меня на рее, как тот вшивый капитан Ботейро?
— А ты почему не оставляешь знаков? — наконец удивленно
— Потому что всегда лучше найти, чем быть найденным, — поразил ее ответ. — Пусть они приблизятся.
— Думаешь, они нарисуют еще один корабль?
— Не знаю.
— Тебе страшно?
— Да.
— А я бы не стала бояться своего народа.
— А если они не из моего народа? Если это враги, как кечуа?
В огромных выразительных глазах Арайи мелькнула тень, девочка с силой сжала ему руку.
— Тогда что же нам делать?
— Ждать.
Ближе в полудню ветер стих, начался отлив, паруса корабля обвисли и стали бесполезными, а флаги и вымпелы болтались безжизненными лоскутами ткани, не показывая свои цвета.
Меньше чем в лиге от берега, почти у входа в широкую бухту, корабль походил на мертвый остров, с которого жестокое солнце стерло все следы человеческого существования, и лишь в гнезде на мачте дремал впередсмотрящий, явно убежденный, что никакая опасность им не грозит.
— Кто они такие, и что им здесь надо?
Весь долгий день канарец боролся с желанием выйти из убежища и окликнуть тех, кто его ищет, но чутье, до сих пор сохранившее ему жизнь, восставало против.
Корабль притягивал его как магнит и в то же время отталкивал.
Девочка наблюдала за Сьенфуэгосом.
Снова поднялся ветер — всего лишь легкий западный бриз, ласкающий тени за их спинами, а потом опустились сумерки, и корабль бросил якорь в полумиле от берега.
На борту зажегся свет и послышался шум голосов.
Арайя и Сьенфуэгос спустились к берегу, почти к тому самому месту, где уже едва можно было различить рисунок корабля на скале. Там, невидимые, они следили за передвижениями людей на палубе.
— Что будешь делать? — спросила девочка.
— Когда все уснут, заберусь на корабль.
— И чего ты этим добьешься? — несмотря на возраст, Арайя показала обескураживающую логику. — Если все будут спать, то никто тебе и не скажет, друзья они или враги.
— Может, кого-нибудь и разбужу.
У Сьенфуэгоса явно не было четкого плана, он действовал скорее под влиянием порыва, чем целенаправленно.
— А если увиденное мне не понравится, то попытаюсь раздобыть там шпагу, нож и кастрюлю.
— Вот ведь глупость!
— Почему это глупость?
— Ведь это нелепо — мы прождали несколько месяцев, а когда они появились, то тебе пришло в голову только украсть шпагу, нож и кастрюлю.
— Послушай, ты, умница! — раздраженно бросил канарец. — В первый раз, когда я много лет назад столкнулся с людьми моей расы, они чуть меня не пристрелили. Я был ранен и почти месяц лежал при смерти. Во второй
Больше они не проронили ни слова. Вскоре малышка уснула, притулившись среди скал, а Сьенфуэгос еще долго караулил, пока окончательно не убедился, что на корабле все стихло. Тогда он вошел в воду и медленно и бесшумно поплыл в сторону корабельных огней.
Менее чем в пятидесяти метрах от корабля он остановился.
На палубе догорали три свечи, так что можно было различить силуэт часового, тихо дремавшего у кубрика. Сьенфуэгос застыл, пока не убедился, что больше поблизости никого нет, и только после этого осмелился двинуться дальше и схватиться за толстый якорный канат.
Он передохнул, прислушиваясь, и наконец взобрался наверх с той медлительностью, которой научился у крохотного и проворного Хамелеона — он поднимался сантиметр за сантиметром, перехватывая канат то одной рукой, то другой, пока не добрался до сети у бушприта.
Потом уже всё оказалось просто.
Он бесшумно проскользнул к кубрику, почти не поднимая головы от палубы, и вскоре едкий запах корабля всколыхнул тяжелый груз воспоминаний.
Кто-то громко храпел.
Между мачтами и вантами правого борта качалось с полдюжины гамаков, их обитатели спали на свежем воздухе, спасаясь от духоты кубрика.
Кто они?
Он в очередной раз задал себе этот вопрос, словно мог в этих потемках на незнакомом корабле отличить кастильского моряка от португальского, друга от врага, да даже черного от белого. Его охватило сильнейшее желание вернуться и вечно скитаться по неизведанным землям.
Он буквально чуял в воздухе опасность.
Ощущал, будто в темноте за ним следят чьи-то глаза, и напряг свои, пытаясь что-либо разглядеть, так что даже волосы на затылке стали дыбом, как у кошки, унюхавшей собаку.
Он залез по трапу на палубу.
Стояла тишина.
Лишь тихо плескалась вода за бортом, скрипела древесина и раскатисто храпел ближайший моряк, чей профиль вырисовывался в темноте.
Сьенфуэгос забрался под гамаки в поисках крышки люка, чтобы проникнуть в трюм, но тут ему на голову обрушился страшный удар, и канарец погрузился в темноту.
14
Голова у него раскалывалась.
Удар кофель-нагелем был так силен, что менее крепкий череп мог бы и расколоть. Когда канарец открыл глаза, всё вокруг выглядело смутным и неясным, как будто нереальным, ему трудно было собраться с мыслями и вспомнить, где он находится и что произошло.