Монах
Шрифт:
За разговорами и за чаепитием рабочий день и закончился.
– Мы прогуляемся, посмотрим город, – сказала Северина.
– А чего на него смотреть? Вы центр прошли от края и до края, а остальное неинтересно. Впрочем, дело ваше, можете прогуляться. Из достопримечательностей у нас можно увидеть порт и посмотреть на почтамт. Девочка тоже пойдёт с вами? – спросил Василий.
– Я с Мефодием, – ответила Настя сама, боязливо поглядывая на здоровенного Василия.
– Дело хозяйское, потом обязательно приходите сюда.
– Зря мы наверно пошли, – сказала Северина, когда вышли на улицу, – Но дома без работы я чувствую себя не в своей
– Везде живут люди, – ответил Мефодий. Я за свою недолгую жизнь насмотрелся всего, но везде чувствуешь себя гостем, пока не окажешься в своём родном гнезде. Человек привыкает к своему дому, а за его пределами всё кажется чужое и незнакомое. Люди в другом месте другие люди тоже живут в гармонии с окружающим миром, но в своём гнезде, на своей малой родине и по тем законам, по которым привыкли жить с рождения. Многие не могут жить в лесу, как мы, особенно городские жители, которые привыкают к суете, городскому шуму и соседям.
Настя, пока шли, крутила головой и разглядывала диковинные незнакомые дома, незнакомых людей, спешащих изредка по своим делам, но, в конце концов, не выдержала и сказала:
– Мама, я не хочу здесь жить, здесь нет деревьев и травы!
Мефодий ответил:
– Мы, Настенька, жить здесь будем очень недолго, а потом уедем обратно домой.
– Зачем тогда сюда мы приехали?
– Мы навестим твоего папу и потом поедем обратно.
– Разве мой папа не ты?
– Сейчас я, а раньше, в молодости, у тебя был другой папа, но он умер, мы едем к нему.
– Разве он нас увидит?
– Не увидит, но почувствует, что мы приехали и пришли к нему. Это и есть, наверно, почта, – перевёл Мефодий разговор на другую тему.
Здание почтамта действительно выделялось от остальных строений своей архитектурой с высоким шпилем. В том же районе увидели здание местного начальства, а затем прошли до гостиницы, предварительно спросив о её местонахождении у прохожих. Гостиница располагалась на окраине города, там, откуда пришли первоначально. Дальше идти было совсем бессмысленно, там находился аэропорт, а рабочий день в его закромах закончился, поэтому повернули обратно. Настя идти устала и значительно замедлила свою скорость, но не жаловалась. Мефодий поднял её на свои плечи и спросил:
– Так удобно?
– Да, удобно, так я не устану и лучше всё видно. Я стала такая же высокая, как ты. А ещё я вырасту такой же сильной, как ты, и буду носить длинную бороду.
Северина и Мефодий рассмеялись, но не стали отговаривать Настю носить бороду. Они понимали, что Мефодий для неё пример для подражания и авторитет. Северина почему-то такой авторитет не завоевала, но сама она подумала о том, что для неё авторитет был дед и никто другой.
Через два часа они пришли домой к Вылке. Василий снова усадил всех за стол.
– Я сильно спиртным не балуюсь, – сказал он, – Но и обычай нарушать не следует. На севере соловья баснями не кормят. У нас принято гостя накормить, обогреть и в душу к нему не лезть. Человек, если захочет, сам всё расскажет.
– А я очень люблю Мефодия, – вдруг сказала Настя, – Он меня нёс и в беде не бросил.
– Хорошо, – ответил Василий, – Мы сейчас все за Мефодия и выпьем, а тебе налито молоко и приготовлено печенье, но, если хочешь, я могу налить чаю.
– Нет, чай
– Иногда пью, – серьёзно ответил Василий, – Я большой, поэтому твоя мама ругаться не будет.
– Пей чай и спать, – сказала ему Настя, видимо подражая матери.
Разговор за столом затянулся. Василий расспрашивал о их жизни в лесу, а Настю интересовало место гибели Ивана. Мефодий больше молчал. Василий сказал, что на место гибели летом добираться очень сложно, река мелководная и порожистая, но само место помечено деревянным крестом, установленном на высоком берегу, крест видно издалека.
– Я вас проводить туда не могу, для этого надо иметь время, но председателю колхоза позвоню, чтобы вам помог, если задумаете туда ехать. Могу сразу сказать, что с ребёнком по диким местам путешествовать очень сложно.
– Мы ещё ничего не решили, – ответила Северина, – А ребёнок всегда с нами, родственников у нас нет. Настя приучена к лесной жизни, живёт в лесу, на природе, с первых дней своей жизни. Осмотримся на месте, там всё и решим, а, может, сразу поедем обратно.
Северина пошла укладывать на ночлег Настю. Мефодий тоже поднялся из-за стола, поблагодарив хозяев за ужин.
Утром они по привычке проснулись рано, но не вставали, чтобы не досаждать хозяевам. Поднялись с таким расчётом, чтобы к восьми часам утра прибыть в аэропорт. Василий после завтрака показал им остановку автобуса, который редко, но исправно, ходил. Аэропорт встретил оживлением и суетой. Не смотря на ранний час, в зале суетился народ, который всё прибывал и прибывал, отчего стало шумно и тесно.
В середине небольшого пассажирского зала стояла квадратная тумба, похожая на трибуну, в которой сидела женщина в форме, выполняющая роль местного диспетчера и, к которой постоянно подходили люди что-то уточнять и узнавать. Эта женщина, которую все называли по имени Лариса, сейчас являлась центром вселенной. Самолёт и вертолёт – единственные в этом регионе виды транспорта, а расстояния измеряются сотнями километров. Вся надежда людей попасть в свой посёлок сейчас зависела от того, что объявит в микрофон эта женщина. А она регулярно объявляла: «Начинается посадка на самолёт Айн-2…» или «Рейс самолёта Айн-2 задерживается…». Она аббревиатуру «Ан-2», производную от имени конструктора Антонова, произносила и с буквой «й». Вероятно, эта женщина хорошо выполняла свою работу, но мало понимала в тонкостях авиации. Мефодий пробрался к её «становищу» и поинтересовался своим рейсом. Она объяснила, что по плану ничего нет, но может полететь грузовой рейс, санитарный или какой-либо другой и что надо на этот случай находиться в пассажирском зале, она всё объявит. Ещё диспетчер посоветовала им записаться в кассе в общую очередь.
Около кассы с утра стояла огромная очередь. На отлетающие рейсы билеты были проданы, а здесь сейчас находились люди, желающие улететь, поэтому очередь продвигалась медленно или вообще не продвигалась. Изредка кассир выкрикивала фамилию какого-либо пассажира и тот буквально продирался к окошку сквозь плотно стоящих людей, не желающих никого пропускать без очереди. Подобраться к кассе оказалось немыслимо. Мефодий занял очередь и встал в её конце.
Такое положение дел сохранялось примерно полтора часа. После отлёта рейсовых самолётов люди, потерявшие надежду попасть на «подсадку», от кассы отходили внутрь зала. Очередь таким образом продвигалась.