Молот и крест
Шрифт:
Шеф смотрел на нее со странным холодком в сердце. Хорошо, она здесь, в лагере, вместе со своим мужем. Очень хорошо: она совершенно не узнала его, хотя прошла всего в шести футах. Плохо, что выглядит она такой больной и слабой. Но еще хуже, что его сердце не дрогнуло, когда он увидел ее; а ведь оно всегда вздрагивало раньше при ее виде с тех пор, как он понял, что она женщина. Чего-то в нем не хватает. Не глаза. Чего-то в сердце.
Шеф отбросил эту мысль, заканчивая песню, и Хунд, его слуга, быстро пошел по кругу, протянув сумку. Слушающие воины подталкивали маленького лекаря от одного к другому, но добродушно. В сумке
Но их неумелость способствовала маскировке. Шеф знал, что не может сойти за профессионального менестреля. Напротив, он хотел походить на те обломки войны, что разбросаны по всей Англии: младший сын, искалеченный в бою, выброшенный господином, отверженный из-за бесполезности собственной семьей, а теперь старающийся спастись от голода песнями о славе. Искусство Хунда помогало всем читать историю Шефа у него на теле. Вначале Хунд тщательно и артистично изобразил на лице Шефа большой шрам, след удара топором или мечом прямо через глаз. Потом перевязал фальшивый шрам грязными тряпками, как делают английские армейские лекари, так что только края шрама позволяли догадаться, что там внутри. Потом он привязал под брюками к ноге Шефа палку, так что тот не мог согнуть колено; и наконец, как заключительный момент пытки, привязал ему к спине металлический прут, так что Шеф вообще с трудом поворачивался.
– Ты потерял защиту, – сказал Хунд. – Викинг ударил тебя по лицу. Ты упал и получил удар топором в спину, который задел позвоночник. Теперь ноги твои волочатся, и ты ходишь на костылях. Такова твоя история.
Но никто и не спрашивал у Шефа его историю. Ни один опытный воин в этом не нуждался. И еще по одной причине мерсийцы не расспрашивали калеку и его жалкого слугу. Они все боялись. Каждый воин знал, что в любой день такой же может стать и его судьба. Короли и лорды могут содержать немногих калек-пенсионеров, как знак своей щедрости или из-за каких-то семейных чувств. Но благодарность и забота – слишком дорогая роскошь для страны, охваченной войной.
Круг слушателей занялся другими интересами. Хунд опустошил сумку, половину кусков отдал Шефу, сел рядом с ним, и они, опустив головы, принялись есть. Голод их не был притворным. Два дна они уже приближаются к лагерю Бургреда, ежедневно проходя за ним десять миль, Шеф едет на украденном осле, и живут они только тем, что выпросят, спят в одежде на холодной земле.
– Ты ее видел, – прошептал Шеф.
– Когда она пойдет назад, я брошу ей знак, – ответил Хунд. Оба замолчали. Они знали, что сейчас самый опасный момент.
Годива поняла, что больше не может отсутствовать. Она знала, что в женских покоях старуха, которую приставил к ней Альфгар, начинает беспокоиться, подозревать что-то; Альфгар сказал ей, что если его шлюха жена найдет себе любовника, он отправит ее на рынок рабов в Бристоль, где вожди из Уэльса дешево покупают жизни.
Годива пошла назад по по-прежнему заполненной людьми площадке. Менестрель и его слуга все еще здесь. Бедняги. Слепой калека и голодающий. Даже в Уэльс таких не купят. Сколько они еще проживут? До зимы,
Менестрель закрылся жестким грубым капюшоном от мелкого дождя, который все утро прибивает пыль. А может, от жестоких взглядов мира, потому что он прикрыл лицо руками. Когда она оказалась на одном уровне с ним, слуга наклонился и что-то бросил в грязь к ее ногам. Она инстинктивно наклонилась.
Золото. Золотая арфа, заколка для детского платья. Как она ни мала, на нее можно купить двоим еду на целый год. Откуда у бродяги нищего такая вещь? А к ней привязано...
Снопик. Несколько колосков, связанных вместе. Но связанных так, что форма не вызывает сомнений. Но если арфа означает менестреля, то сноп...
Она конвульсивно повернулась к слепому. Тот отнял руки от лица; она увидела один глаз, внимательно глядящий на нее. Серьезно, медленно этот глаз мигнул. Шеф, закрывая снова лицо руками, произнес всего три слова, но произнес отчетливо.
– Уборная. В полночь
– Но она охраняется, – сказала Годива. – И здесь Альфгар...
Хунд протянул к ней сумку, словно прося подаяния. И когда сумка коснулась ее, в руку ей скользнул маленький флакон.
– Добавь в эль, – прошептал он. – Тот, кто выпьет, будет спать.
Годива отдернула руку. Словно ему отказали, Хунд опустился на корточки, менестрель снова закрыл лицо руками, как будто слишком отчаялся, чтобы смотреть на мир. Годива увидела в нескольких ярдах старую Польгу, та ковыляла к ней, уже готовя выговор. Годива отвернулась, борясь с желанием подпрыгнуть, подбежать и обнять старуху, словно юная девственница, не знающая забот и страха. Грубая ткань задела незаживающие раны на спине, и это заставило ее снова перейти на шарканье.
Шеф не хотел засыпать перед самым похищением, но сон неудержимо завладел им. Слишком неудержимо, чтобы быть естественным, опасался он. Засыпая, он услышал голос. Не знакомый уже заинтересованный голос его неведомого покровителя. Холодный голос Отина, предателя воинов, отца битв, бога, который принимает жертвы на Мертвом Берегу.
– Будь осторожен, человечек, – произносит этот голос. – Ты свободен в своих действиях, и ты, и твой отец, но не забывай платить мне дань. Я покажу тебе, что происходит с теми, кто забывает.
Во сне Шеф видит себя сидящим на краю светлого круга, сам он в темноте, но смотрит на свет. В свете поет арфист. Он поет человеку, старику с седыми волосами и отталкивающим жестоким носатым лицом, как те, что на его точильном камне. Арфист поет этому человеку. Но на самом деле, Шеф знает, он поет для женщины, сидящей у ног отца. Он поет песню о любви, эта песня с юга, в ней говорится о женщине, которая слушает соловья в своем саду и чахнет от тоски по возлюбленному. Лицо старого короля расслабилось от удовольствия, глаза его закрываются, он вспоминает свою молодость и то, как ухаживал за своей покойной женой. И пока он это делает, арфист, не пропуская ни одной ноты, кладет рядом с юбкой девушки runakefli – палочку с вырезанными на ней рунами. Послание от ее возлюбленного. Он сам этот возлюбленный. Шеф знает, что возлюбленный он сам и что его зовут Эоден. А арфист – Эорренда, несравненный певец, посланный своим господином, чтобы увести эту женщину, Хильду, от ее ревнивого отца, Хагена Безжалостного.