Молот и крест
Шрифт:
– Другая армия, та, которую мы оставили, идет под флагом с черным вороном, птицей-стервятником. Это символ пыток и смерти для христиан. А наш знак – символ мастера, создателя. Скажи всем об этом. И я покажу тебе на примере, что может сделать молот. Мы снимем с тебя ошейник.
Раб дрожал от страха.
– Нет, когда вернутся черные монахи...
– Они предадут тебя ужасной смерти. Помни об этом и расскажи остальным. Мы предлагаем тебе свободу, мы, язычники. Но страх перед христианами держит тебя в рабстве. А теперь иди.
– Я попрошу об одном. В страхе. Не убивай меня за эти слова, но... твои
Шеф вздохнул. Это самое трудное.
– Бранд. Заплати рабу. Заплати чем-нибудь. Дай ему доброго серебра, не архиепископской чеканки.
– Чтобы я платил ему! Пусть он мне платит. А как же вира за наших погибших? И с каких это пор Армия платит за продукты?
– Армии больше нет. И он нам не должен никакой виры. Это ты пришел на его землю. Заплати ему. Я позабочусь, чтобы мы из-за этого не обеднели.
Бранд пробормотал что-то, но достал кошелек и отсчитал шесть серебряных вессекских пенни.
Раб не мог поверить в происходящее, он смотрел так, словно никогда таких денег не видел; и может, так оно и было на самом деле.
– Я им скажу, – он почти кричал. – И о знамени тоже.
– Если сделаешь это и вернешься сегодня же, я заплачу еще шесть монет – тебе одному, ни с кем делиться не будешь.
Бранд, Торвин и остальные с сомнением смотрели, как Шеф выводит раба и передает его охране; та должна вывести раба за пределы лагеря.
– Никогда больше не увидим ни раба, ни денег, – сказал Бранд.
– Посмотрим. Теперь мне нужны две длинные сотни с нашими лучшими лошадьми, все должны хорошо поесть и быть готовы к выступлению, как только вернется раб.
Бранд приоткрыл ставень и выглянул в ночь и падающий снег.
– Зачем? – спросил он.
– Мне нужно вернуть эти двенадцать пенни. И у меня есть и другие мысли. – Медленно и сосредоточенно Шеф начал чертить на столе острием своего ножа.
Черные монахи собора святого Иоанна в Беверли, в отличие от монахов святого Петра в Йорке, не имели для защиты стен старой римской крепости. Но их приходы на Йоркширском нагорье легко могли выставить на защиту две тысячи отличных воинов в сопровождении еще большего количества копейщиков и лучников. И всю осень со время осады Йорка здешние монахи считали себя в безопасности. Разве что придет вся Великая Армия. Но они знали, что Армия придет. Ризничий уже несколько месяцев назад исчезал с наиболее ценными реликвиями. Он появился через несколько дней и обменялся несколькими словами только с аббатом. Половину воинов держали постоянно мобилизованными, остальных разослали присматривать за сбором урожая и подготовкой к зиме. И сегодня монахи чувствовали себя в безопасности. Наблюдатели доложили о расколе Великой Армии и о том, что отколовшаяся часть движется на юг.
Зимняя ночь в Англии тянется долго, от заката до рассвета шестнадцать часов. Более чем достаточно для решительного человека, чтобы проехать сорок миль. Первые несколько миль их провели по грязным извилистым сельским тропам, потом она оказались на хороших дорогах нагорья и увеличили скорость. Все встречные деревья обходили стороной, стараясь тратить на это поменьше времени. Раб, Тайда, вел
Шеф распахнул широкие ворота собора и вошел, остальные за ним.
Внутри звучали два церковных хора, перекликавшиеся через неф; они пели сладкие гимны, призывающие младенца Христа родиться. Молящихся не было, хотя двери для них открыты. Монахи ежедневно возносили хвалебные гимны, даже если их никто не слушал. А в раннее зимнее утро вряд ли можно было ждать посетителей.
Викинги прошли по широкому проходу к алтарю, в своих плащах, не обнажая оружия, только на плече у Шефа лежала алебарда, и аббат в ужасе смотрел на них со своего высокого кресла. На мгновение Шеф дрогнул, всю жизнь его учили преклоняться перед могуществом и мудростью церкви.
Он откашлялся, не зная, с чего начать.
Но у стоявшего за ним Гутмунда, капитана со шведского берега Каттегата, таких сомнений не было. Всю жизнь он мечтал ограбить по-настоящему богатую церковь или собор и теперь не хотел, чтобы новичок помешал ему. Он вежливо отодвинул молодого предводителя в сторону, схватил ближайшего монаха за сутану и бросил его в проход, вытащил из-под плаща топор и с грохотом вонзил его в алтарь.
– Хватай чернорясых, – крикнул он. – Обыщите их, сгоните в этот угол. Тофи, неси свечи. Франи, эту плиту снять. Снок и Убби, вы легче других, видите вон ту статую? – Он указал на большое распятие высоко над алтарем, глядящее на них скорбными глазами. – Полезайте вверх, заодно посмотрите вон ту корону. Снизу она кажется подлинной. Остальные, переворачивайте и вытряхивайте все. Хватайте все, что блестит. Я хочу, чтобы тут было все очищено, пока эти ублюдки за нами обуваются. А теперь ты... – Он подошел к аббату, съежившемуся в своем сидении.
Шеф пробился к ним.
– Послушай, отец... – начал он по-английски.
Знакомый язык вызвал ядовитый взгляд аббата, тот был в ужасе, но одновременно смертельно обижен. Шеф на мгновение дрогнул, но вспомнил внутренность дверей собора, покрытую, как и многие другие, кожей. Это человеческая кожа, ее содрали живьем за святотатство, за попытку похитить церковную собственность. И сердце его ожесточилось.
– Скоро будут ваши солдаты. Если хочешь остаться жив, они не должны приближаться.
– Нет!
– Тогда ты сейчас умрешь. – И острие алебарды приблизилось к горлу священника.
– На сколько? – Дрожащими руками аббат пытался отвести алебарду и не мог.
– Ненадолго. А потом сможешь охотиться за нами, возвращать свое добро. Поэтому делай, что я говорю...
Грохот разрушений, по проходу Гутмунд тащил монаха.
– Я думаю, это ризничий. Он говорит, что сокровищница пуста.
– Верно, – признал аббат. – Мы все спрятали уже несколько месяцев назад.
– Спрятанное может быть найдено, – сказал Гутмунд. – Начну с младших, чтобы показать, что я говорю серьезно. Один-два мертвеца, и хранитель сокровища заговорит.