Молоко волчицы
Шрифт:
– В немецкой сбруе!
– Полегче, я офицер райха!
Алешка боком оттеснил хозяина, прошел во двор, увидел Ульяну, обтер рукавом мундира губы, полез целоваться с венчанной женой.
– Велик бог, Ульянушка, вот и возвернулся я на радость станичникам, как жила, как мужа ждала, а я тебе подарочек заготовил!
– Алексей Силантьевич, зачем вы?
– побелела Ульяна.
– По делу я... Ну, чего стала, как колода, накрывай стол, корми гостя - или мало пограбили станицу при Советах да при кадетах?
Перепуганная Ульяна тронула Михея за рукав - молчи, ради бога, не стреляет, и то хорошо!
Кучер Глухова, Митрофан Горепекин, подошел к Ивану, вернувшемуся с голубями в сетке.
– Но, но, не балуй!
– загородил индюка Иван.
Митрофан до крайности удивился такому нахальству, но тут загудел танк крокодильего цвета, прополз метра три, свалил облепленное желто-медовыми грушами дерево, замолчал, улегся.
В виноградной беседке Ульяна со страху поставила "гостю" бутылку домашнего вина и стакан.
– А Михею посуду?
– осведомился "гость".
– Он не пьет, чуть дышит, - ответила Ульяна. Мелко дрожат на пальцах камни.
– Во как упился при коммунизме!
– удивился Алешка и подтолкнул хозяина к лавке.
– Садись, Есаулов, время терпит.
– Выпил, крякнул, зажевал виноградом и, повторил - сразу не раскушал. Рассказал о французских национальных погребах, где довелось ему мочить усы с немецким саперным батальоном. Не меняя тона, спросил: - Чего не отступил, Михей?
– Тебя это не касается!
– нахмурился секретарь, уже отрешившийся от жизни.
– Савана Гарцева ты порешил? Ты. Видишь, винцо попиваешь, а Саван тоже выпить любил, да через тебя пьет могильную жижу.
– Идите, Алексей Силантьевич, с богом, - слезно просит Ульяна. Видите, Михей Васильевич на ладан дышит, он ведь уже на пенсии был.
– Не был - не принищивайся!
– твердо сказал Михей.
– Кончай, Алешка, твоя сила. Вот сердце, бей.
– Эге!
– засмеялся-задребезжал Глухов.
– За Аксененкина-дурачка принимаешь. Не гадал, что так обидишь. Дешево хочешь расплатиться за станичную кровь. Ладно. Пора и честь знать. Покедова, любезная хозяюшка, спаси Христос за хлеб-соль.
– Алешка степенно откланялся, пошел к калитке, строго глянул на Митрофана, что тащил на линейку двух здоровенных серых индюков с открученными головами. Потом "немец" остановился и, словно вспомнив нечто пустяшное, досадуя на память, сказал: - Михеюшка, мил человек, зайди вечерком на час в правление, ишо погутарим, отгости визит. А хочешь, полежи опосля обеда, приди утречком.
– Нечего мне делать там, решайте тут.
– Ишь, и виноградник насадил, а наши семьи вырубил. Время твое истекло. Придешь к десяти часам по берлинскому времени, в седьмую комнату - твой кабинет, кажется, когда ты атаманил. Я тебе и Маркса пока не снял - сам снимешь.
– Не приду.
– Придешь как миленький. Не придешь - приведут, плетью пригонят. Ты теперь нижний чин с мокрым хвостом. Мы тебя из казаков в жида выкрестим.
– А ты кто?
– Станичный атаман, волей бога вернувшийся в родные края для наведения порядка. Стань прямей - с тобой говорит атаман!
– Опоздал ты, атаман, на час из могилы вышел, и то опоздал, - насадил я уже свой виноградник, не вырубить, не выкорчевать, Подкумок вспять не потечет!
– Потек! Я бы тебя сразу повесил, да скажи спасибо, генерал Арбелин мудрит!
– брызгал слюной атаман, наливаясь гневом, и, боясь в себе этого, поспешил со двора, бросил слово Митрофану, и кони понесли линейку, поблескивающую красным лаком крыльев.
Михей положил руки на стол и задумался. Потом передвинул руки - за солнцем. Иван виновато успокаивал индюков. Танкисты наконец наелись и уехали, вспенив живой текучий изумруд реки танками-крокодилами, - вспомнил Михей виденных лишь на картинках чудовищ. Смотреть
К воротам подкатила серая квадратная машина - еще "гости". Генерал-лейтенант в белой черкеске, с дорогим оружием, два ординарца. Этого Михей признал сразу - князь Арбелин, бывший станичный патрон, с дряхлыми, седыми патлами волос в густой перхоти.
Престарелый князь занимался пропагандой среди жителей оккупированных территорий, он-то и проводил "политику дружбы", уверяя немецкое командование, что Кавказ весь выйдет с хлебом-солью навстречу гитлеровцам. Узнав, что в станице находится больной секретарь горкома партии, старый дипломат подумал, что, оставаясь, секретарь на что-то рассчитывал, и решил попробовать привлечь его - такой авторитет будет полезен весьма. Столь мелким для генеральского чина делом Арбелин обязан был личному знакомству с братьями Есауловыми и привязанностью к станице, где до революции подолгу живал, ценя целебные струи знаменитых источников, излечивающих его застарелый гастрит. Правда, он путал сейчас братьев и не мог толком сказать, какой из них сильно потрепал его офицерский полк в двадцатом году, а какой сражался в этом полку. Трудно представить, чтобы белогвардеец стал секретарем горкома, однако и это возможно. Помнится, и на службе у него были Есауловы, и оба запомнились как лучшие. Генерал пришел с оливковой ветвью:
– Кавалер Есаулов! Я предупредил полицию, атамана, гестапо, чтобы вас не трогали. Вы были примерным казаком его императорского величества, помню, как представлял вас к наградам, и ценю ваши прошлые заслуги перед отечеством...
– У меня одни заслуги - перед революцией...
– Можете не продолжать, - присел генерал в беседке.
– В нынешней обстановке вполне допустим переход из одного лагеря в другой, ибо возможны ошибки, заблуждения. Вот, кстати, идеи! Я уж насмотрелся на людей, готовых подставить лоб за идею. А ведь это нелепо - ведь лоб и порождает идеи, он драгоценнее идеи, а абсолюта не дано. Как старший по возрасту скажу: я менял идеи - в лоб мой, как видите, цел. Взгляните сюда, вот перстень, генерал выставил палец, - смотрите, блеск камня зеленый, теперь - желтый, а под этим листом - багровый. Видите, сколько блеска, а камень один, притом драгоценный. Если камень вообразит, что он только красный, ему придется прекратить движение, по существу, погибнуть, застыть. Это вино? Спасибо, я выпью. Я вам, кажется, дарил шашку, интересно, где она?
– В музее.
– Маркс прав: материя первична, все остальное производное от материи, и наши лбы, как этот камень, материальны. Я сам идейный человек, я защищал свою идею с оружием в руках и после разгрома Деникина, сукина сына и дурака. Пламя войны погасили тогда в казачьей крови. Я скрылся, меня спасла личная, как говорят, отвага и российская непроходимая глупость. Я затерялся в недрах бумажного - идейного отношения к людям, а неграмотные дикари всегда с почтением взирали на казенные бумаги с гербовыми печатями...
– А мы-то считали, что вас израсходовали?
– Нет. Я жил по удостоверению токаря, как будто токарь не может быть идиотом или убийцей. Работал, представьте себе, комендантом общежития. В те годы ценили людей, овладевающих марксистской теорией, а я вел кружок марксизма. Скромность, искренняя ненависть к русской, самой продажной интеллигенции, ротозейство коммунариев, восхищение минутным красным блеском нейтрального камня открыли мне доступ в партию, когда умер Ленин.
– Час от часу не легче!
– засмеялся Михей.