Молох ведьм
Шрифт:
— Я где-то читала, что были времена, когда небесные люди приходили на нашу землю.
— Это ложь и ересь.
— Как и любая сказка.
— Да. Как и любая сказка, но сказка не так опасна. Послушай, где ты научилась читать?
— Теперь это уже не важно. Никто не поверит моей истинной истории.
Однажды я принёс ей несколько книг. Ведьма легко и бегло прочитала названия, она понимала по-французски, читала по-венгерски и даже знала речь англичан. Я был удивлён. Ведьма вернула все книги назад.
— Прости, у меня слишком мало времени.
— Это не пустое. Это богословие.
— Тем более. Самый большой знаток в этом вопросе уже много недель подряд развлекает меня разговорами.
— Это ирония?
— Отнюдь. Ты смелый человек, монах. Думаешь, я не замечаю, как смотрит на тебя местное духовенство за наши келейные беседы.
Тогда я вспыхнул, но по сути — она была права. Нам оставалось не более трёх ночёвок, когда она позвала меня к себе после трудного дня.
— Послушай монах. Я не знаю никаких Розалий, Роз, Розмари и Розалин. Но под жуткими пытками я сознаюсь в чём угодно. Не верь моим палачам. И не держи на них зла. Они — заложники этого лютого века. Когда меня сожгут — возьми себе на память хотя бы кусочек пепла. Закопай его в своём саду. Я знаю, что после смерти меня ждёт лишь пустота. Но ты считаешь, что я угожу в когти дьявола. Конец один — нас ждёт разлука. Носиться ли мне в вечной ледяной тьме или кричать от боли в адском пламени — детали сути не меняют. Тем отраднее будет знать, что моя малая частица лежит в саду лучшего друга.
Признаюсь, я расстроился и слёзы заполнили мои глаза. Я отошёл от клетки, но она снова позвала меня.
— Хочешь, я прочитаю тебе стихи? Я их сама сочинила.
Я знал, что слушать ведьм запрещено, но что могла мне сделать эта рыжая девчонка, закованная в кандалы в тесной железной клетке?
— Читай, дитя. И да хранит тебя бог.
Подняв глаза к небу, она прочитала мне стихи, которые, к счастью, сохранились в моих записях.
…В предрассветной поре завывает метель, вьётся вихрями зимняя стужа
Я на снежной перине стелю нам постель, только ты в этом мире мне нужен
Моё сердце, когда перестанет стучать, станет камнем, но не очерствеет,
Не пришлось мою душу с твоей обвенчать, вот о чём я сейчас сожалею
Если будешь хоть изредка ты вспоминать, не меня, но те дни, где мы рядом
Ад покажется раем, любимый, родной, без тебя — рай покажется адом…
Она улыбнулась и робко опустила глаза.
— Слабые стихи. Я хотела посвятить их тебе.
Я был страшно смущён. Ком подкатил к горлу.
— Спасибо, но…
— Не нужно слов. Ты всегда говорил, что можно полюбить человека за красивую душу, теперь я знаю — это правда. И я согласилась бы ещё раз проехать весь путь лишь бы познать это счастье. Теперь мне не страшно умирать.
Я вернулся в свой шатёр, разогнал прислугу и рыдал как маленький мальчик. В груди жгло от боли, жалости и бессилия. Впервые в жизни я не знал, правильно ли поступаю. Я молился Богу, просил его утешить мои слёзы и спасти несчастную душу Розалин. Всю ночь изводил
Утро было тяжёлым, я совсем не спал и после короткой молитвы отправился к Розалин.
— Наши проводники ошиблись, сегодня до вечера мы будем в Мадриде.
Она пыталась улыбнуться, но у неё это совсем не получалось.
В Мадриде её сразу передали в руки инквизиции. И хотя я занимал высокий пост, обладал обширными связями, моего влияния хватило лишь на то, чтобы вести беседы с несчастной Розалин, которую заставал в камере в виде изрубленного, окровавленного куска мяса, от боли не способного даже говорить. Я сидел рядом, вытирая раны, шептал молитвы, молил Господа о прощении.
Каюсь, за неделю до казни я очень сильно повздорил с местным духовенством и Верховным Камерарием CSI. Я пенял на то, что из девчонки уже выбили все показания, какой смысл её истязать, зачем народу видеть истерзанное тело. После долгих пререканий эти жирные святоши с приторными лицами, забывшими о человеческом милосердии посулили отстать от Розалин, причём Великий Инквизитор шепнул Верховному Камерарию, что порочная девка очаровала меня своим колдовством. Уверен, он хотел, чтобы я это услышал.
В ночь перед казнью она решила исповедаться. Меня не хотели пускать, пришлось использовать охранную грамоту самого Карлоса I, которую я приберегал лишь на крайний случай. Что грамота — я готов был лично бежать во дворец и упрашивать регента и безумную королеву разрешить мне исповедовать грешницу. К счастью, до этого не дошло. Ко мне приставили гвардейцев и я всю ночь провёл с Розалин, утешая несчастную перед самым тяжёлым её испытанием. Мы беседовали о математике, о дальних странах, о золоте скифов. Она прекрасно знала лес, помнила имена всех птиц и зверей, чудесно пела. Мы смеялись, шутили и старались не думать о завтрашнем дне. Ближе к рассвету я стал готовить её к исповеди.
— Я вряд ли успею поверить в бога, но я верю в тебя. Ты спас меня, спас от самого страшного, что может случиться на свете — от одиночества. Это так важно, что хотя бы один человек будет молиться за меня, любить меня и вспоминать меня.
Да простит меня бог, но от горя я нёс всякую околесицу. Кажется, даже признавался в любви, но до сих пор не раскаиваюсь в этом. Христиане должны принимать своих братьев и сестёр всем сердцем. Легко любить святого. В сто раз труднее полюбить грешника. Как бы там ни было, но она исповедалась. Я не нарушу тайну исповеди и унесу её откровения с собой в могилу. Теперь у неё только один судья. На прощание Розалин призналась, что сделала это лишь ради того, чтобы встретиться со мной в следующей жизни.