Молодость Мазепы
Шрифт:
— Аминь! — возгласил с удовольствием Сыч. — Эх, когда бы мне прежняя сила! Пошел бы я с вами хоть вот с этим цепом на того аспида! Ох, погулял бы! — С этими словами он размахнулся молодецки цепом, но тут же ухватился за плечо и добавил с печальной улыбкой: — Да видно, «не поможе баби и кадыло, колы бабу сказыло»!
Только батюшка не разделил увлечения своих собеседников.
— Послать бы кого из своих на правый берег, чтобы разузнать доподлинно, — заметил он сдержанно.
Но дьяк перебил его с приливом нового азарта.
— Да зачем посылать? Верно, уже так верно, панотче, как то, что я вот здесь перед вами стою. И от Гострого тоже вестка,
— Ох-ох, — вздохнул недоверчиво батюшка, — разве не могли и Гострого обмануть?
— Хе! Кто там Гострого обманет! — вскрикнул шумно дьяк.
— Пане дьяче, великая сила аггела и всего воинства его, — заметил строго священник, — а кто, как не «он», помогает во всем Бруховецкому? Может, и тот посол, что в корчму к вам заезжал, был какой-нибудь «шпыг» Бруховецкого.
— Какой там «шпыг»? Дорошенковский он казак, верно! Он и перстень гетманский показывал, и обо всем он знает, да и роду нашего, давнего, шляхетного. И прозвище такое знакомое. Как оно?.. Не то словно на коня или на вишню смахивает, — дьяк потер себе с досады лоб, стараясь припомнить прозвище посла, и вдруг вскрикнул радостно. — Да, да! Так оно и есть. Мазепой себя назвал!
При этом имени Сыч невольно выронил из рук цеп, на который он опирался.
— Мазепой! — вскрикнул он, бросаясь к дьяку. — Ты не ошибся, дьяче, Мазепой?
— Мазепой, Мазепой, Иваном Мазепой, — отвечал с уверенностью дьяк.
— И лицом из себя был хорош?
— Да, говорят, зело благообразен!
— Молодой?
— Молодой, как раз в поре казак, ротмистром его вельможности гетмана Дорошенко себя назвал.
— Светлые такие усы и «облыччя» панское?
— Это уже доподлинно не знаю, сам не удостоился зрети, а ты расспроси у наших, — пояснил дьяк, — они видели.
— Он… он… — произнес растерянно Сыч, опускаясь на близлежавшую колоду.
Но дьяк не заметил впечатления, произведенного его словами на Сыча, и продолжал, обращаясь к священнику.
— Так что же, панотче, как оно будет? Просит вас «громзда» на совет, собрались все на майдане, ожидают.
— Приду, приду, сейчас приду, — отвечал озабоченно священник, отставляя в сторону цеп.
— Ну, так я поспешу на майдан. Оставайтесь с Богом, — возгласил дьяк и, занесши ногу над перелазом, отправился тем же путем назад.
О. Григорий оправил на себе одежду, снял с соседнего стожка узкий полотняный кафтан, натянул его, подпоясался кушаком и тут только повернулся к Сычу, который сидел с совершенно убитым видом на колоде, подперши голову руками.
— А что это с тобою сталось, Сыче? Чего «зажурывся»? — произнес он с изумлением.
— Ох, отче, да ведь это он, тот самый Мазепа и есть, которого к нам дикий конь на хутор занес.
— Вот оно что, — протянул батюшка и опустился рядом с Сычом на колоду, а затем прибавил живо: — Ну, так чего жё ты «зажурывся»? Хвалить Бога надо, а он надулся, как настоящий Сыч… Видишь же: и жив казак, и здоров, назад едучи завернет непременно, а мы его известим, что здесь и ты, и Галина у нас проживаете, так мы еще тут и «Исайя, ликуй! запоем.
Но на слова о. Григория Сыч только махнул отрицательно рукой и отвечал со вздохом:
— Эх, отче, отче, не туда «карлючка закандзюбылась»! Вот видите, и жив он, и здоров, а ни он к нам не заехал, ни весточки какой-нибудь не переслал. Уж если бы он что на думке имел, так обозвался бы! Шутка сказать, от Петровок как уехал, так до сего
34
Старое выражение, означающее, что данное лицо было приближенным к королевской особе.
— Обещал, видишь, он при отъезде, назад к нам во что бы ни стало заехать. Может, жалко ему дивчину стало, так утешить хотел, а может, и вправду такое в мыслях имел, а отъехал, да и забыл… О хуторе ли нашем ему теперь думать! — вздохнул он глубоко. — Ну, а вот она, Галина моя, как услыхала это слово, так и поклала себе в голову, что он непременно вернется и либо у нас жить останется, либо заберет нас с собой. Вот первые дни ничего она, такая веселенькая была, все ждала, все ему разные «стравы» готовила, и потом уже и задумываться начала, на могилу ходить стала, все сидит там до вечера, да смотрит на «пивдень», не едет ли он, не мелькнет ли где на солнце казацкий спис. А чем дальше, тем больше она «журытыся» стала. И не плакала она при нас, — не видели, а только таяла, так таяла, как маленькая свечечка восковая. Тихая такая стала да печальная. Ни песни, ни шутки от нее не услышишь: все сидит себе молча, тихонько, а как услышит шелест какой-нибудь, — вся встрепенется, как вспугнутая птичка, да и летит к воротам.
Сыч опять вздохнул и печально закивал головой.
— Господи, чего мы с бабой уже ни делали! — продолжал он, — думали, уж не сглазил ли ее кто из запорожцев, много ведь есть меж ними «характерныкив», и все они дивчину хвалили. Так мы уже ее и отшептывали, и водой святой поили, и через след переводили — ничего не помогало! «Гынула» на наших глазах наша дытына, как малая рыбка на желтом песку.
Сыч умолк и затем продолжал уже живее, после небольшой паузы:
— И чего бы ей, отче, так за ним убиваться? Ну, хороший казак, славный, что говорить, да разве он один? Ведь этого товару, ей-ей, хоть греблю гати! Нашлись бы и среди нашего брата… Вот и надумался я тогда, вспомня ваше слово, панотче, перевезти ее сюда, в города; может, думал, увидит она свет Божий, повеселеет да с Орысею «разважыться», да может, кто из казаков ей по сердцу придется, да не помогло и это, и здесь ничто ее туги не разгонит! Испортил кто-то бедную дытыну мою!..
— Да, не иначе… — произнес задумчиво и батюшка, — молебен бы еще раз с водосвятием отслужить, что ли…
Сыч ничего не ответил.
Несколько минут оба старых друга сидели молча, наклонив седые головы, не будучи в силах понять страдания молодого девичьего сердца. Быть может давно, давно, лет сорок тому назад, чувство это не было бы так чуждо им, но теперь, оглядываясь назад, к дням своей далеко уплывшей молодости, они не могли уже вспомнить того чувства, которое не раз заставляло биться скорее сердца молодых бурсаков…