Молния
Шрифт:
Тут жандармы со всей своей силой и властью бессильны.
В камере они помогали друг другу как могли. На допросах держались независимо и с достоинством, пока не теряли сознание от нечеловеческих мук.
Всегда кичившийся своей уравновешенностью, Форст в конце концов потерял выдержку. Он стал нервничать, срываться. И, уразумев наконец, что может забить их всех до смерти, но так ничего и не выпытать, решил изменить тактику - поселить между ними недоверие, "расколоть"
изнутри...
Начал он с Гали. Девушка сидела отдельно от всех, в одиночной камере вспомогательной полиции, и ей, наверное,
Форст приказал привести к себе девушку как-то среди дня.
– Ну вот, деточка... Будем с этим кончать наконец, - сказал он будто спокойно, равнодушно.
Галя насторожилась.
Эта настороженность не укрылась от жандарма.
– Варька рассказала мне все. А потом уж, делать нечего, "раскололись" и все ваши товарищи.
Сначала Галя не поняла даже, о чем он говорит, и, пересиливая себя, попробовала улыбнуться.
– Не знаю ни о какой Варьке... И не слыхала никогда...
– Не только слышали, но и очень хорошо знаете! Это та самая Варька, с которой у вас была встреча в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое ноября у МТС.
Вы сами это очень хорошо помните.
Форст говорил равнодушно, как о чем-то совсем неинтересном. А Галя сразу все вспомнила и содрогнулась.
"Так это та, что встретила меня ночью и невесть что плела про полицая Квашу? Выходит, ее Варькой зовут?
И она, наверно, все время следила за нами? Значит, он и вправду знает что-то..."
За все время следствия Форст в первый раз заговорил с Галей вежливо, обращался на "вы". Это тоже было подозрительно и опасно.
"Что-то выведал", - с горечью подумала Галя.
А Форст продолжал тихо, даже сочувственно:
– Нет, нет, не думайте, что я вас провоцирую. Что я снова буду вас допрашивать... Нет! Мне уже совсем ничего не нужно. Просто вызвал вас формальности ради.
Может, имеете что заявить? Нет? Тогда я вас отпускаю.
Можете отдыхать...
И тут бы Форсту, заронив в душу девушки первое сомнение, остановиться. Но, выбитый из колеи, он уже плохо следил за собой.
– Да и потом, если хотите, ваше положение просто по-человечески вызывает у меня сочувствие. Правду говоря, я был чрезвычайно поражен поведением ваших товарищей. Никогда бы я не подумал, что они так... я бы сказал, дружно станут валить все на одну вас... Но... об этом потом... Идите отдыхайте.
Форст не отрывал взгляда от Гали, но ничего на ее лице не прочитал, хотя в груди у нее все ожило, затрепетало от радости. "Брешет, все брешет, мерзавец! И сам себя выдает!" - подумала девушка, успокаиваясь.
На этот раз Форст не заметил изменения в ее настроении. "Поверила! Лед тронулся!
– подумал он, довольный собою.
– Теперь - в одиночку и дня два не трогать. Пускай думает, терзается сомнениями".
В официальном, так сказать, следствии Варька была упомянута впервые. Ей и не снилось, что жандармы, полицаи и даже собственный муж считают ее чуть ли не самым главным участником подпольной организации.
И она спокойненько разгуливала себе на свободе, стряпала в кустовой комендатуре. Для оберштурмфюрера она была приманкой, червячком, который и не догадывается, что давно уже посажен на
За Варькой следили, наблюдали за каждым шагом, к каждому ее слову прислушивались и родной отец, и собственный муж, и два любовника... В свою очередь за Квашей следил дружок Дементия, полицай Оверко, а за ними двумя пристально наблюдал Дуська. А уж за всем этим тесно сплетенным клубком сам Форст.
На допросы Галю больше не вызывали и стали прилично кормить. Делал это Форст демонстративно, так, чтобы заметили остальные. Чтобы убедились Галя "раскололась".
Изолировав таким образом девушку, Форст поместил всех ребят в одну очень тесную и холодную камеру, посадил на голодный паек, по два дня не давал ни хлеба, ни воды. Расчет его был прост: уже от того только, что они невольно в этой тесноте будут толкаться, задевать и бередить свои раны, от одного этого они в конце концов возненавидят друг друга. А он неторопливо, опытной, уверенной рукой будет усиливать и направлять этот процесс.
Дрожжами в тесте должен был стать Савка Горобец.
Подсадив Савку к ребятам, Форст на другой же день "подбросил" через Квашу доказательства того, что это именно он, Савка, выдал Горецкого. Как угодно, любым способом, но внести в камеру распрю и злобу. Пусть все это сначала обратится только против Савки, один вид его, изменника и провокатора, станет возбуждать их ненависть. Эта ненависть разъест их, как ржа железо. Пусть они мстяг Савке, пусть (как раз на это Форст и рассчитывал) Савку надушат, убьют. Пусть. Савки не будет, а ненависть останется, будет искать выхода и наконец в тесноте, боли, холоде, голоде неминуемо выльется на своих.
И снова насмерть перепуганного Савку стали водить на допросы. Били, заставляли доносить обо всем, что делается в камере, учили, что говорить на очных ставках.
И он покорно бормотал ребятам при Форсте, что своими глазами видел, как Сенька напихивал людям полные карманы листовок, как Галя передавала листовки Варьке и как Максим к этой же Варьке привозил ночью какие-то "железные машины".
Форст делал вид, что искренне во все это верит. И после очных ставок приказывал отнести Савке еды повкуснее, а главное - поароматнее. Полицаям приказано было следить, чтобы Савка съедал свою порцию сам, на глазах у голодных ребят.
И Савка ел. Ел, трясясь всем телом от жадности, давясь, чавкая... Уже за одно это можно было его возненавидеть.
Но и этих фокусов Форсту показалось мало. Он сфабриковал протокол, в котором якобы со слов Гали было записано, что она выносила из типографии готовый набор и передавала Максиму. А Максим где-то (где именно - она не знает) печатал листовку и возвращал набор обратно в типографию.
Каждый день Форст по нескольку раз вызывал к себе двух, а то и трех ребят на допрос. Сначала приводили Леню. Форст "допрашивал" его минут двадцать - тридцать, а затем Гуго с Дуськой вводили в кабинет Максима и Сеньку.