Молния
Шрифт:
Раздумывая, Грицько машинально расстегнул сумку, сунул в нее руку и перебрал все, что там было. Буковкигвоздики", завязанный в платок брусок набора, два резиновых валика с деревянными ручками, коробка из-под ваксы... Хорошо хоть ни мороз набор не возьмет, ни сырость в земле, ни вода... Знать бы куда, отнес бы хоть на край света... Но куда нести? А то, гляди, еще на какогонибудь черта наскочишь. Отберут, и выйдет тогда, что провалил он, Грицько, все дело и родную сестру немцам выдал.
Желтым листочком
Тускло поблескивает лед на реке. Кипит, пенится вода возле плотины, струится под берегом узенькой черной полоской, взбивает вокруг черных свай холмики пены и через несколько метров вниз по течению уходит под лед...
Первая свая торчит у самого берега, вторая - как раз на середине пенистого потока. И метра за три от нее - третья, самая высокая. Сразу за ней, уже на тихой заводи, волнистыми бугорками застыл лед...
Попусту ждать больше нечего. Может, Галя давно уже у тетки и ждет его там? А может... А что, если без сумки подкрасться осторожно к хате и прислушаться?
Грицько отходит назад, вниз по течению метров двадцать, пробует осторожно носком сапога ступить на лед.
Убедившись, что лед крепкий, выпускает из рук лозину, за которую уцепился, и, держась подальше or берега, идет обратно к плотине, пока снова не подходит к сваям.
Здесь он поворачивает к берегу, пружинисто сгибая ноги в коленях, подпрыгивает, - нет, лед крепкий, не дрогнул даже. И все же, ступивши еще несколько шагов, Грицько на всякий случай ложится на живот и ползет все ближе и ближе к третьей свае.
Чем ближе к воде, тем лед бугристей, а над самой бурлящей полыньей вздымается высоким горбом. Убедившись, что лед под ним не подломится, Грицько снимает сумку с плеча, забрасывает брезентовую лямку за сваю и, подтянув, тихо сталкивает сумку в воду. Без плеска проваливается она в глубину.
Какое-то мгновение перед глазами Грицько поблескивает еще темный кружок воды, а потом его снова быстро затягивает пеной. Теперь сумка со всем шрифтом лежит, зацепившись лямкой за сваю, где-то на дне.
И никто не догадается об этом, не найдет ее.
Должно быть, не напечатают этой ночью листовку.
А так торопились с нею и так рисковали и Максим, и Галя, и Сенька, и Володя Пронин.
Зато Грицько теперь твердо уверен - никогда уже "гвозди" не попадут в руки немцам. Все-таки он их обдурил. Он сам или кто-нибудь другой, кому он расскажет про сумку, возьмет, если надо будет, самую обычную палку и легко ее вытащит... Если узнает обо всем этом Максим Зализный, наверняка похвалит его.
И сразу, почувствовав себя свободным, как птица, вырвавшаяся из западни, Грицько отползает от полыньи, выходит на берег и, не чуя холода, легко и бодро шагает назад, такой знакомой, что даже ночью с нее не собьешься, прибрежной стежкой.
Поравнявшись со
А с пистолетом - тут уж дело другое. Тут ему никто ничего не приказывал, его воля. И пистолет так и остается у Грицька за пазухой...
Через час мальчик был уже на другом конце села, на Киселевке.
Узенькая, пропаханная мерзлыми колеями улочка, приземистая старая груша возле поваленного плетня, а дальше, прямо на голом юру, чья-то неогороженная хата. За нею в темной, пустой степи вьется извилистый шлях на Петриковку.
Поравнявшись с грушей, Грицько остановился передохнуть и оглядеться, перед тем как выйти в степь.
Разгулявшийся было по-настоящему ветер начал теперь стихать. Притаившись позади, спало, а может, притворялось только, что спит, Скальное - большое, темное, словно вымершее. Ни огонька, ни звука. Нигде ничего не шелохнется, даже собака не гавкнет.
Ветер разогнал тучи, и длинные тени испуганно метнулись вдоль улицы. Сразу так посветлело, что можно было даже разглядеть кружевное переплетение ветвей, тенью упавшее на мерзлую землю.
В небе за спиной Грицька светил, сползая к горизонту, раскалившийся докрасна месяц.
А впереди, в каких-нибудь двадцати - тридцати шагах от мальчика, четко вырисовываясь на фоне проясневшего неба, стояли двое с черными под козырьками фуражек лицами и с винтовками через плечо.
Увидев мальчика, полицаи на миг остолбенели от неожиданности.
Молчал, боясь пошевелиться, и Грицько.
Первым опомнился кто-то из полицаев.
– Тю!
– воскликнул он приглушенно.
– Что за наваждение! Ты откуда взялся?
– все еще не решаясь тронуться с места, спросил он.
Голос этот словно вывел Грицька из столбняка.
Грицько только теперь понял, в какую страшную беду он попал.
– А ну, давай сюда!
– приказал полицай.
"Конечно, можно бы и подойти, - мелькнуло у Грицька в голове, - ну, потаскали бы, побили..." Но неслышный до того пистолет за пазухой вдруг, казалось, обрел и вес и форму и холодной тяжестью налег на грудь!
– Ну, тебе говорят!
– уже сердито крикнул полицай.
Грицько послушно ступил шаг, другой и... вдруг, крутнувшись на месте, рванул назад. Мчался вдоль улицы, и впрямь не чуя под собою ног, да и всего своего такого легкого, будто разом утратившего вес тела. В ушах свистело, а земля мягко пружинила под ногами.