Молния
Шрифт:
– Если бы фронт был фронтом, можно б туда податься, - мечтает вслух Леня, - а то и непонятно, где он.
– Это верно, - откликается Сенька.
– Немец уже раз приходил сюда. Так ведь тогда советская власть только на ноги становилась. И техника была не та. Но и тогда партизаны были. Тогда, только захоти, к партизанам можно было податься.
– А сейчас, думаешь, нельзя партизанить?
– Вроде техника не та. Машины, мотоциклы, самолеты, танки, минометы, не так-то легко из-под всего этого вывернуться. Попартизань тут с винтовкой
– Ну, с винтовкой, конечно... Да ведь на технику можно тоже техникой...
– А как ты думаешь? Есть тут у нас такие, которые остались? Ну, в подполье или в партизанах? Вот Федор Кравчук. Как ты думаешь? Случайно или оставили его?..
– На засаду-то он напоролся наверняка случайно.
А что тут остался, так это, может, и неспроста...
– Вот был бы жив да нам повстречался...
– Хоть бы слово живое услышать о том, что на свете делается, и то...
Они подходили к Выселкам. Возле канавы, под акацией, остановились. Обо всем, кажется, поговорили, а расходиться не хотелось, будто должны были сказать друг другу что-то особенно важное...
Сенька попрощался, а все не уходил. Постоял, помолчал. А потом вдруг сказал:
– Услышать слово - это не штука...
– Не штука? Ого! А где же ты его услышишь?
– Слушай, Леня, чего скажу. Только - могила. Понял?
– К могиле можно еще крест и маузер, - с досадой протянул Лепя. Только это, брат, из монте-крпстов, а мне сейчас что-то не до того.
– Тю! Не веришь? Правду скажу. Есть приемник, есть питание. Все есть. Как началась война, приказали всем приемники сдать. Ну, сложили их в нашем клубе, там они и остались. А перед тем, как полицаи их забрали, я стянул один и в конюшне, что от Курьих Лапок крайняя, замаскировал. Вроде все в нем на месте, а не действует. Никак не пойму, отчего...
– Так чего же ты молчал, Шерлок Холмс несчастный?! Кого Радиобогом звали, меня или не меня?
Приемник Леня наладил без особых усилий на следующий же день, и живое слово Москвы и Киева, который тогда еще стоял и боролся, сблизило и объединило их - своих и пришлых, старых и молодых, знакомых и совсем до того незнакомых.
Слушал эфир Сенька. Услышанное запоминал или записывал и пересказывал Лене, а позже - бабкиному Петру, "цыгану", как его тут называли. От Петра узнавал новости доктор-окруженец из совхозного медпункта Володя Пронин.
Приемник работал прекрасно, и никакой помощи от Максима Лене не требовалось - просьба помочь ему наладить приемник была предлогом для разговора более значительного и важного. Леня был уверен, что Максим может ответить не на один его тревожный вопрос, а может, и не только ответить...
Пойманное в эфире живое слово не погасло, не развеялось в воздухе. Рано или поздно оно должно было вызвать отклик. И в конце концов так оно и получилось - совсем незаметно, само собой, так же естественно, как растет трава, распускаются и цветут сады, как тает
Настал момент, когда Сенька рассказал Лене и про бабкиного Петра, и про врача-комсомольца Пронина.
А Леня уже про всех трех - Сеньку, Петра и Володю - рассказал Максиму. И еще Пронин и Петр ничего не знали о Лене, еще у Пронина, Петра и Сеньки мысли не было о Максиме и никто, кроме Максима, даже и не думал о Гале, а все они уже теснее, чем самые близкие люди, были связаны между собою этим живым словом.
18
Подпольную группу по единодушному соглашению возглавил Максим. С легкой руки Володи его стали называть командиром.
Слово "командир" сразу же наложило свою печать на группу не то чтоб военной, но уже и не гражданской организации. Во всяком случае, считалось, что дисциплина у них должна быть воинская, потому что существовать и действовать на оккупированной территории группа могла только при условии железной дисциплины и беспрекословного подчинения воле и приказам старшего.
Группа сложилась только из парней, Галя Очеретная о ее существовании даже не знала.
При первой же встрече Максим и Володя Пронин поспорили. Максим определял профиль работы группы как пропагандистско-диверсионный, а Володя настаивал на военно-диверсионном.
– Агитировать нам некого и некогда, - сказал Володя.
– Все давно без нас сагитированы, все за советскую власть, и вообще бумажками против танков не навоюешь. Надо начать против гитлеровцев вооруженную войну, убивать комендантов и полицаев, устраивать диверсии. Это будет самая надежная агитация и самая настоящая помощь Красной Армии.
Максим возразил:
– Да ты в обстановку вникни, в конкретные обстоятельства. Так можно рассуждать, если смотреть на все издали, со стороны. Взять хотя бы самую простую вещь.
Там, за фронтом, читают газеты, слушают радио, а тут скоро два месяца никто даже сводки не слыхал. На это закрывать глаза не надо. Вооруженное выступление нашей группы для гитлеровской армии - все равно что комар для слона.
– Но ведь на захваченной территории не одни мы воевать будем, - не сдавался Володя, - это же только начало.
– Верно, начало. Вот потому-то, чтоб не остаться в одиночестве, и важно открыть народу правду о войне, рассказать, что делается в стране. Каждый день разоблачать геббельсовскую брехню и созывать на борьбу - вооруженную и диверсионную, на массовую борьбу.
Звать, сплачивать и показывать пример. Это и есть самое главнее.
Ребята поддержали Максима.
Обычно мягкий и уступчивый, Володя на этот раз остался при своем мнении, но человек он был дисциплинированный, да еще и бывший военный, и подчинился большинству.
Бабкиному Петру поручили подумать об оружии. За Сенькой Горецким так и оставили радио. Лене Заброде - до войны он работал в МТС и был связан со многими ребятами - поручили подбор новых людей и связь с окрестными селами.