Молния
Шрифт:
Все, что касалось его отношений с "победившей властью", тоже стало складываться удивительно логично и значительно проще, чем ему поначалу казалось.
Максим хотел, как ему и советовали, как можно шире себя "легализовать" и создать с помощью такой "легализации" наилучшие условия для подпольной работы.
А ему будто нарочно охотно шли навстречу.
Бывший знаменитый гуртоправ, потом свиновод, а позже просто "спец", служащий конторы "Утильсырье"
(свиная шкура, кроличий мех, лекарственные растения, кости
– Я тебя, парень, по правде сказать, совсем не знаю.
И должен сурово предупредить: мы, немецкая власть, всякого, кто будет политикой баловаться, не похвалим.
И с такими у нас не церемонятся... Немцы - нация культурная, любят, чтобы работали, и уважают... то есть я хотел сказать, значит, поощряют того, кто работает. А я знаю только, что Зализные давным-давно люди мастеровые, и надеюсь... И я тебя даже спрашивать не хочу... Работай... Мы эту, как ее, частную инициативу, - обеими руками... Потому что на частном интересе свет стоит. Словно... как бы это тебе так, по-простому... ну, как матица в потолке.
Не прошло и нескольких часов, как Максим, покончив со всеми формальностями, стоял перед развалинами бывшего банка с патентом на собственную слесарную мастерскую и даже с разрешением занять за особую плату полторы уцелевшие комнаты в разрушенном здании.
Он стоял и думал: "Ну вот, ты, Максим, уже и патент от немецкой управы имеешь. Да разве мог ты когда-нибудь подумать и разве взбрело б тебе в голову, что попадешь ты в мир капитализма и станешь хозяйчиком, хоть малюсеньким, а все ж таки собственником-предпринимателем... Смешно!"
Но смеяться Максиму вовсе не хотелось. Еще не обосновавшись и не открыв мастерской, он уже стал думать о клиентах. Первую неделю в своей мастерской он сидел очень мало. Дни напролет ковылял по местечку, опираясь на грушевую палку, искал, собирал и даже покупал всякий металлический лом - от сломанных ложек до ржавых часов.
Повсюду заглядывал, вмешивался в каждый разговор и так всем намозолил глаза, что к нему скоро привыкли и наконец перестали замечать, обращать на него внимание. А со временем у него появилось и прозвище - Хромой Максим.
Сам он никогда не разговаривал ни о войне, ни о немцах, ни о фронте. Интересовало его все "металлическое"
да еще цены на продукты и табак. Встряхивая и прикладывая к уху истертые луковицы старинных часов, мимоходом справлялся, не продаст ли кто сломанный велосипед.
Покупая и перепродавая зажигалки и сигареты, прислушивался к каждому слову, возобновлял старые и заводил новые знакомства. Выискивал настоящие связи, распознавал настоящих, надежных "клиентов".
А тем временем учился и выучился-таки из стреляных патронных гильз паять зажигалки, на которые тогда возник большой спрос.
Первый настоящий "клиент" зашел к Максиму сам, и совсем неожиданно. Он ничем,
Это был обыкновенный сельский паренек. Вошел в мастерскую не постучав, как это было здесь принято, и не поздоровался. Высокий, но еще по-мальчишески нескладный. Длинные, тонкие, уже разбитые работой руки торчат из коротких рукавоз линялой полосатой рубашки.
Парусиновые штаны в каких-то застарелых - так что ничем их не выведешь - пятнах. Когда-то зеленые, со сбитыми каблуками парусиновые туфли на босу ногу.
Длинный нос, большие серые глаза, пухлые губы, румянец во всю щеку и широкая, детская улыбка на губах.
Стоял, пристально, словно гипнотизируя, глядел на Максима, улыбался и, видимо, даже и не собирался хоть как-нибудь объяснять свой приход и вообще начать разговор. Максим подождал, но, так ничего и не дождазшись, начал первым:
– Ну, что скажешь, парень?
– А ничего, - даже расцвел от какого-то ему только одному понятного удовольствия тот.
– Так ничего и не скажешь?
– Да вот так-таки возьму и не скажу, - будто насмехаясь, отозвался тот ломким баском.
– Гм, ясно. Дело твое, конечно. Но ведь когда человек что-то делает, ну, например, к кому-нибудь заходит, то...
– А что, просто так уже и зайти к тебе нельзя?
– Нет, отчего же!
– Это бесцеремонное "ты" насторожило Максима.
– Кто ж говорит, что нельзя, но...
Он внимательнее взглянул на парня, который сверлил его веселым взглядом.
Парень будто хотел что-то сказать... Чудной какой-то.
Совсем незнакомый. Зашел, смотрит, усмехается... Может... Кто его знает... Война, бомбежки, небывалые потрясения...
Максиму стало не по себе. И это от парня не укрылось. Он ступил шаг от дверей и сказал, хитро прищурясь:
– Ни за что не узнаешь!
И на миг будто что-то знакомое мелькнуло в этом долговязом и... да нет же, совсем незнакомом парне. Максим еще подумал, попытался вспомнить.
– Нет, не узнаю.
– Ах-ха-ха!
– расхохотался парень, видимо обрадованный, что его так и не узнали.
– А Радиобога забыл, ха-ха!
– Ясно!
– облегченно воскликнул Максим.
– Ясно!
Леня Заброда!
Поднявшись, он подался навстречу парню. Но тот вдруг перестал смеяться и с какой-то деревянной церемонностью протянул ему большую красную руку.
– Здравствуйте, пане Зализный!
– Здравствуйте, пане Заброда!
– ответил Максим в тон парню, и оба громко, заливисто, совсем по-детски расхохотались.
– Ну и выгнало тебя, браток!
– с удивлением и удовольствием разглядывая Леню, сказал Максим.
– Как же тебя узнаешь?! А вот хворостину, которой мать тебя тогда отстегала, я как сейчас вижу и забыть не могу.