Молния Баязида
Шрифт:
– Он и есть, – усмехнулся Захар. – С епископства его скинули, не знаю уж, за что… И так ведь не убился – поначалу в дальней обители укрылся, теперь вот у нас, в Ферапонтовом монастыре верховодит.
– Знавал я этого Феофана, – Раничев вдруг вспомнил полубезумный взгляд маленьких глубоко посаженных глаз предателя-архиепископа – тайного соглядатая ордынцев, а затем и Тимура. – То, что он сейчас тут архимандрит – в том хорошего мало.
– Знамо дело, – согласно кивнул Раскудряк. – Прижимает гад, скоро совсем все луга захапает. Говорит, у него на то княжья грамота есть.
– Посмотрим, – неопределенно хмыкнул Иван. –
– И правильно! – истово заверил Захар. – Давно пора дать укорот чернецам, верно, Хевроний?
– То так.
По совету тиуна, парней-дубинщиков отпустили, лишь когда впереди, за деревьями, показалось Обидово – черными избами на фоне быстро темнеющего неба. Где-то в отдалении – кажется, в лесу – вдруг послышались крики. Иван обернулся, заметив позади оранжевые точки горящих факелов.
– Что это там?
– Не знаю, – Хевроний напрягся. – Непонятно все это, лучше б нам побыстрее домой ехать.
В этот момент впереди затрещали кусты. Раничев вытащил саблю…
– Что там за тать крадется?! – грозно воспросил тиун. – Отзовись!
– То я, Михряй, сын Никодима Рыбы, с дружками, – на дорогу выбралось несколько угрюмых парней. Узнав Раничева и тиуна, юноши поклонились.
– Мальцы наши в лесу, – объяснил Михряй. – Поутру ушли, до сих пор нету. Ищем вот…
– Так придут еще, чай, заплутали.
– Так-то так… Да говорят, медведь-оборотень по заречным лесам шастает. А они ведь туда пошли, бродом. Брусницы да орехов там не меряно.
Из лесу вновь послышались крики. Факелы явно приближались.
– Кажись, нашли, – несмело предположил кто-то из юношей. – Вона, уже идут обратно.
Иван тронул поводья и медленно поехал в деревню. Тиун Хевроний вскоре нагнал его, а ребята остались дожидаться своих.
В избе Никодима Рыбы, где временно поселился Раничев, его уже ждала приготовленная постель и холодный, принесенный из погреба квас в высоком глиняном кувшине. Иван жил здесь в одиночестве – все домочадцы Никодима, вместе с хозяином, дабы не мешать господину, переселились в подклеть да в другие избы. Сбросив охабень на лавку, Раничев с удовольствием отхлебнул из кувшина и, смачно зевнув, перекрестил рот.
Во дворе послышались голоса – видно, вернулись искатели пропавших подростков. По ступенькам крыльца тяжело застучали шаги:
– Не разбудил, батюшка? – просунулась в дверь цыганистая голова тиуна.
Иван зажег свечу:
– В чем дело, Хевроний?
Тиун поклонился:
– Вновь чернецы озоруют – мальцов наших избили в орешнике. Говорят – их орешник, обители. А испокон веку орешник тот наш был – общественный.
– Озоруют, говоришь? – нехорошо усмехнулся Раничев. – Ну, пошли во двор, разберемся.
Небо уже покрылось звездами, и серебристая луна зацепилась за охлупень крыши. Собравшиеся на дворе люди не расходились, о чем-то приглушенно переговариваясь меж собою. Слышался женский плач и причитания.
– Боярин! – кто-то заметил вышедшего на крыльцо Ивана. – Батюшка!
Народ разом поклонился в пояс, кто-то бухнулся на колени:
– Доколе монаси озорничать будут?
– Кровь нашу пьют!
– На луга зарятся!
– Орешник говорят их, и рощица – да никогда такого не было!
– Заступись, господине!
Раничев обвел взглядом собравшихся:
– А ну, давайте подробнее, и не все сразу. Вот,
Никодим Рыба, осанистый широкобородый мужик в сермяжном полукафтанье, подошел ближе к крыльцу и поклонился.
– Пошли мальцы наши в орешник да на болото… Там двое пропали, а остальные… А ну, расскажи, Кузема! – обернувшись, Никодим призывно махнул рукой. – Выходи, выходи, не стесняйся… Идти-то могешь?
– Могу, – собравшиеся расступились, пропуская к крыльцу тощего светлоглазого отрока – Кузему. Отрок шел медленно, припадая на левую ногу. – Да что говорить-то? – шмыгнув носом, тихо произнес он. – Пошли мы в орешник, что за рекою… Стали орехи брать. А тут – чернецы, видно давно поджидали. С палками. Окружили нас да к болоту погнали. Меня и Митрю схватили да батожьем… Я хоть ходить могу, а Митря… – отрок заплакал.
– А остальные, остальные где? – потрепал его за плечо Никодим Рыба. – Вас же сам-четверо было?
– Четверо, – кивнул пацан. – Лавря с Ондрюхой к болотине побежали.
– С тех пор и нет их, – добавил Никодим. – Видно, сгинули.
Иван покачал головой:
– А монахи не могли их… того…
– Нет, – поджал губы стоящий рядом Хевроний. – Не до того еще озверели.
– Вижу, полный тут у вас беспредел творится, – спустившись с крыльца к народу, Раничев зябко повел плечами, потрепав по загривку Кузему. – Не плачь, паря… – обернулся к Никодиму. – Болотину-то хорошо осмотрели?
– Да хорошо, – кивнул тот. – Хотя и темновато было. Ну, поутру еще сходим, посмотрим.
Раничев уснул нескоро – случившееся прогнало сон. Монахи, чернецы… Да, монастыри – бывшие тихие обители – быстро превращались в крупных феодалов, со своими угодьями, пашнями, бизнесом. Некоторые монашеские братства не брезговали и давать в рост деньги, играя роль банков, многие – да почти все – силком захватывали общинные крестьянские земли, как вот в данном случае. Ну, Феофан… Значит, архимандритствуешь? Придется напомнить князю все твои прегрешения. Придется. Как можно скорее нужно ехать в Переяславль, на княжий двор. Может, кого из старых знакомцев удастся встретить? Авраама, писца и старшего дьяка, отрока – хотя, какого отрока, сейчас уж не иначе – десятник, а то и сотник – Лукьяна, Ефима Гудка, скомороха, с которым когда-то странствовал, еще кое-кого. Это – друзья. Однако имеются и враги, и главный – красавчик Аксен Собакин, сын боярина Колбяты и гад, каких мало. Аксен, как и Феофан-епископ, был когда-то тайным соглядатаем Тимура, а кому служил сейчас – неизвестно. Кроме Аксена большую опасность мог представлять и Феоктист, тиун великого князя, морщинистый и жестокий старик с черным беспощадным взглядом. Жив ли еще? Наверняка жив – такие так просто не умирают.
Великий князь рязанский Олег Иванович выглядел не очень-то хорошо – да как еще могут выглядеть старые люди? Весь как-то пожелтел, заострился, говорил тихо, так, что было едва-едва слышно:
– Рад, рад, что жив, Иване. Говоришь, в Орде странствовал?
– Не своей волей, княже…
– Что ж… А от людей твоих, из Москвы, донесения исправно приходят, – князь внезапно закашлялся, покраснел. Подбежавший чашник подал ему серебряный кубок с водою и каким-то лекарством.
– Инда, служи мне и впредь, Иване, – отдышавшись, махнул рукою князь. – Пожди до завтра, уж сыщу для тебя службишку. Остановиться есть где?