Молчание в октябре

Грендаль Йенс Кристиан

Однажды январским вечером меня направили по адресу в одно из северных предместий города. Мне пришлось некоторое время прождать у кромки тротуара, пока наконец из ворот виллы не вышла высокая стройная женщина, держа за руку маленького мальчика, с большой дорожной сумкой в другой руке. Она была примерно моего возраста, лет около тридцати. Когда они уже собирались садиться в машину, следом за ними из ворот виллы выскочил мужчина в одной рубашке. Он все время твердил, что ей не следует никуда ехать, хотя ясно было, что именно это она и намерена сделать. У него были довольно длинные волосы с проседью, и он казался по меньшей мере лет на двадцать старше женщины. Он был, без сомнения, что называется, видным мужчиной в те минуты, когда лицо его не портила эта угрожающая и одновременно умоляющая гримаса. Он попытался схватить женщину за руку, но она оттолкнула его с такой силой, что он невольно попятился назад. Женщина захлопнула дверцу машины и крикнула мне, чтобы я ехал. Мальчик заплакал, и она стала ласково говорить с ним и успокаивать. Я мог видеть в зеркале заднего обзора этого малыша, скорчившегося на заднем сиденье с большим игрушечным мишкой в руках и всхлипывавшего не переставая. Она назвала улицу в центре города, а потом стала напевать сыну песенку, и он мало-помалу успокоился. Она все мурлыкала и мурлыкала эту песенку, а я время от времени мог мельком видеть ее в зеркале, когда свет от фонарей, мимо которых мы проезжали, падал на ее бледные щеки и узкие глаза, в которых застыла растерянность. Когда мы подъехали к дому, который она указала, я выключил счетчик, и тут мы увидели, что этот седоватый человек все в той же рубашке и с тем же патетически-умоляющим и одновременно угрожающим выражением лица уже стоит на тротуаре, готовый встретить нас. Меня рассердило то, что он опередил нас, я не мог сообразить, каким путем он ехал, а ведь я-то думал,

что знаю город как свои пять пальцев. Во всяком случае он, несомненно, ехал очень быстро. Он взялся за ручку дверцы, чтобы открыть ее, но женщина заперла дверцу, и ему пришлось говорить с нею через окно. Теперь он говорил спокойнее, почти задушевно, не сводя с нее своих темных повлажневших глаз. Затем он резко обернулся, услыхав, что из дома кто-то вышел. Это была молодая женщина в одной лишь трикотажной кофточке, обхватившая себя руками, чтобы защититься от холода. Она испуганно смотрела на мужчину, а тот, тыча ей в лицо пальцем, кричат что-то, чего я не мог расслышать. Мальчик снова заплакал, а моя пассажирка опустила стекло в машине и крикнула женщине, что позвонит ей позже, а мне велела ехать. Женщина на тротуаре сделала шаг по направлению к нам, но мужчина схватил ее за руку, а я тронул машину с места. Они стояли неподвижно, глядя нам вслед. Когда они промелькнули в окне, я увидел, что мужчина уже отпустил ее руку. Я спросил свою пассажирку, куда нам ехать, но она не ответила, занятая своим дрожащим малышом, которого пыталась успокоить. Когда мы проехали пару кварталов, я остановился на красный свет и снова спросил ее о том же. Она раздраженно велела мне ехать дальше. Я отдался движению и ехал наугад, как делал обычно, когда в машине не было пассажиров. Я прислушивался к ее успокаивающему шепоту и мурлыканью, и мне пришло в голову, что мы можем весь вечер вот так кружить по центру города, если только она что-нибудь не придумает. Я покосился на счетчик и, когда мы проехали площадь Ратуши в четвертый раз, увидел, что мальчик уснул, а она уже накатала почти на пятьсот крон. Я поехал в направлении порта и выключил счетчик неподалеку от вокзала судов на подводных крыльях. Я поставил машину на обочине и обернулся к моей пассажирке. Надумала ли она, куда ей ехать? Она сидела, держа на коленях голову спящего малыша, и смотрела в сторону моря. Нет, она не знает куда, ответила женщина слабым, надтреснутым голосом. Я отвернулся и стал смотреть на толпу пассажиров, высыпавших из здания морского вокзала и расходящихся кто куда. Когда исчез последний пассажир и зал ожидания, освещенный ярким неоновым светом, совсем опустел, я опять повернулся к ней и спросил, неужели нет места, куда бы она могла отправиться. Она сидела, понурившись, так, что ее темно-каштановые волосы падали ей на лицо. Когда она в ответ на мой вопрос подняла голову, я увидел на ее щеках блестящие бороздки от слез. Она не проронила ни слова в ответ. Я протянул ей кусок бумаги от хозяйственного рулона, который держал для протирки стекол, и, пока она вытирала щеки и нос, предложил ей отвезти ее в известный мне недорогой, но превосходный отель. Она смяла в руке клочок бумаги и усмехнулась почти гневно. У нее не хватит денег даже на то, чтобы расплатиться за такси. А как же та ее подруга? Он наверняка давно оттуда уехал. Меня самого удивило, что я как нечто само собою разумеющееся обсуждаю ее дела, говорю «он», «подруга», словно я полностью в курсе сложившейся ситуации. Она ответила, что он способен всю ночь простоять у входа в тот дом. Разве нет никого другого, к кому она могла бы поехать? Я предложил ей сигарету и зажег другую для себя. Она отрицательно помотала головой. Нет, у нее нет больше никого. Я разглядывал ее профиль в зеркале, пока она сидела, погруженная в свои мысли, выпуская дым через приспущенное окошко и задумчиво глядя на чернеющую воду причала. Казалось, она совершенно забыла, где находится. Я спросил ее о том, кем ей приходится этот человек. Мужем? Она холодно взглянула на меня. Какое мне до этого дело? Я пожал плечами и отвернулся. Не знаю, почему эта идея вдруг осенила меня. Должно быть, просто-напросто оттого, что нельзя же было просидеть вот так всю ночь у портового причала с незнакомой мне девушкой и ее ребенком в машине. Сперва она посмотрела на меня так, словно я предложил ей нечто несусветное. Но я улыбнулся как можно непринужденнее и убедительнее и пояснил, что я обычно всю ночь работаю, а домой возвращаюсь только под утро. А утром она наверняка что-нибудь придумает. Пока же у нее будет несколько часов отдыха. Глаза ее сузились еще больше, и она долго смотрела на меня немигающим взглядом, удивленно и недоверчиво. Казалось, она впервые увидела меня лишь в тот момент, когда разглядывала, пытаясь понять, кто же он, этот странный таксист, который хочет вызволить ее из безвыходной ситуации. Наконец она приняла решение и улыбнулась мне чуть смущенной улыбкой, но отнюдь без чрезмерной благодарности. Пока мы снова, уже в который раз, пересекали город, направляясь ко мне домой, я старался избегать ее взгляда в зеркале. Я внес мальчика в дом и положил его на мою кровать. Он не проснулся, лишь пробормотал что-то, а потом свернулся калачиком на постели и продолжал спать. Квартирка моя состояла всего из двух комнат, и девушка, которую я приютил, стояла в другой и разглядывала мои книги на подвесной полке. Я протянул ей запасную связку ключей и сказал, что она может просто бросить их в почтовый ящик, когда они с малышом будут уходить. Внезапно я заторопился уйти; наверное, я и сам был немного напуган своим поступком. Глядя на девушку, стоящую у книжной полки, я вдруг подумал, что она выглядела бы настоящей красавицей, не будь такая бледная и заплаканная. Она улыбнулась во второй раз за этот вечер и спросила, как меня зовут. Так я встретился с Астрид.

Я ездил по городу всю ночь, пока пассажиры почти совсем не перестали попадаться, но даже после этого я продолжал кататься еще с добрый час, злясь на самого себя из-за того, что уступил свою постель чужой девушке и ее ребенку. Вернувшись домой, я бросился на диван и сразу же уснул. Я проснулся, когда небо над крышами домов напротив совсем посветлело. Я не знал, что мне делать, лежать или вставать. Несколько минут лежал, чувствуя себя гостем в собственном доме, потом тихонько встал и приоткрыл дверь в спальню. Моя кровать была пуста. Я разделся, лег в нее и, как обычно, проспал до полудня. Если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду жить с ней, с этой самой девушкой, которую накануне вечером вызволил из трудного положения, я усмехнулся бы, как усмехается человек, слушая несусветные бредни друзей, снисходительно и слегка рассеянно, втыкая сигарету в полную окурков пепельницу, стоящую среди пивных кружек на стойке бара. Но кто бы мог тогда мне об этом сказать? Будущее не имеет очертаний, оно столь отдаленно и неопределенно, что единственное, о чем еще можно порассуждать, — это о том, куда поедешь летом на отдых. Проснувшись, я мог лишь весьма смутно представить себе, как выглядит моя гостья. Я уже был, разумеется, достаточно взрослым, чтобы понимать, что встреча с тем или иным человеком — это не более чем дело случая, но я был все же еще слишком молод, чтобы уразуметь, что число таких встреч не безгранично. Когда незнакомая молодая женщина отвечает на мой взгляд на улице, я могу еще тешить себя мыслью, что жизнь похожа на перекресток путей, по которому можно пойти. Но это всего лишь мысль. Я ведь отлично знаю, что деревья не растут до небес и что невозможно двигаться в одном направлении, не отрезав для себя тем самым всех остальных дорог.

Когда я встретил Астрид, то был еще слишком молод и любовные приключения мои никак не клеились. У меня все еще кружилась голова при мысли о множестве девичьих лиц на улицах города, и я все еще мог рисовать себе картины будущего, но это головокружение не доставляло мне радости, оно, скорее, вызывало чувство тошноты. Случайные, ярко освещенные, манящие к себе казино оставляли после себя чувство бездомности и отвращения. Я уже устал от шатания и толкотни по ночам в толпе разгоряченных, пьяных людей, в оглушающем шуме и слепящем свете, среди тех, кому было все равно, кто я такой. Устал от стояния где-нибудь в углу в промежутке между танцевальными ритмами, а затем от кружения в танце с еще одной незнакомой девушкой, которая хриплым голосом поверяла мне свои планы на будущее и мечты об отъезде, до тех пор пока конец мелодии снова не разлучал нас — внезапно, толчком, как будто где-то под нами сидел злой ребенок, дергая за ниточки марионеток. Если она потом ночью просыпалась в моей постели, то, значит, приключение продолжалось, и я едва мог вспомнить те миражи, которыми моя похоть наделяла ее юные, чистые черты. Она сонно и с удивлением оглядывалась вокруг, но я не мог угадать, что она читает в моем лице, которое, если ей было интересно, пыталась связать с теми скудными сведениями обо мне, которые я ей сообщил. Она сама казалась мне такой чужой, когда я прижимал ее к себе, повинуясь заведенному ритуалу, раз уж она оказалась здесь. Она была теплой со сна, и я думал, как близки могут быть люди, ничего друг о друге не зная. Я смотрел на ее нагое тело и не помнил, красива ли она, целиком поглощенный созерцанием его особенностей, формы грудей, шрамов на коже, родинок. Тело, которое лежало передо мной, с тем набором генов, которыми наделили эту мою драгоценную ночную принцессу какой-нибудь стекольщик или бухгалтер из предместья и его жена. Я отводил волосы с

этого чужого лица, для вида изучая его черты, а она сворачивалась калачиком и рассеянно ласкала меня. Ничего не значащие касания, похожие на язык без слов, не имеющий смысла, всего лишь еще один шажок через бездонность одиночества, который, впрочем, мгновенно забудется.

Около полудня я проснулся со странным ощущением холода и влаги в спине. Малыш намочил мою постель, видимо до смерти напуганный семейной драмой родителей, разыгравшейся прошлой ночью у него на глазах. А теперь, много лет спустя, этот малыш мчится, оседлав свой мотоцикл «Кавасаки», где-то в Сардинии, наверняка без защитного шлема на голове; мимо него проносятся клиперы, пробковые дубы, проходят овечьи стада, а ему и в голову не придет позвонить домой, этому Симону, которого я уже давно привык считать своим сыном.

Темное влажное пятно на простыне было единственным следом, который малыш и его мать оставили после себя. Правда, она, судя по всему, оставила при себе также мои ключи. Я снял постельное белье, чтобы бросить в стирку, и, неся его в ванную, ощущал запах детской мочи и аромат ее духов. Все-таки она нашла время подушиться, прежде чем уйти от своего седоватого мужа. Если прошлым вечером, чуть смущенным жестом протягивая ей ключи, я и подумал о том, что она, пожалуй, из тех женщин, на которых заглядываются на улице, то это была всего лишь мимолетная мысль. Я все еще находился во власти своих собственных переживаний. Ставя мокрый матрас на ребро, я заметил лежащий под кроватью рисунок углем, который обычно висел у меня в изголовье, прикрепленный к стене кнопками. Вероятно, ночью он свалился на пол. Это был набросок птичьего черепа, который Инес однажды подарила мне, задолго до того, как я в последний раз видел ее, следя из окна за ее удаляющейся фигуркой, пока она не пропала из виду в круговерти снежинок, которые ветер кружил причудливыми спиралями.

Я встретил ее снова пару лет спустя, однажды вечером, выходя из кинозала вместе с Астрид. Мы с улыбкой кивнули друг другу в толпе, и Астрид спросила кто она. Я ответил, что это женщина, которую я знал когда-то давно, задолго до нашей с ней встречи. По сути дела, это было правдой. Я, разумеется, рассказывал Астрид о ней, но это было в ту пору, когда мы еще не вполне готовы были откровенно рассказывать друг другу о нашем прошлом. Я не сказал ей, что женщина, которую мы встретили в фойе кинотеатра, — та самая Инес, о которой я говорил ей вскользь и чуть отстраненно, как обычно мужчины рассказывают о женщинах, бывших в их жизни до женитьбы, своим женам. Собственно, я не понимаю, почему не сказал ей об этом. Очевидно, я боялся, что Инес все еще таится где-то в глубине, и, должно быть, думал, что после этой мимолетной встречи ее образ снова всплывет и заставит втайне страдать или предаваться мечтам. Инес была все так же красива и по-прежнему смотрелась экзотичной восточной женщиной, но когда я обернулся к Астрид, чтобы ответить на ее не лишенный любопытства, но отнюдь не инквизиторский вопрос, я ничего не ощутил в глубине моего существа, там, где обычно гнездилась боль. Она была теперь просто женщиной, которую я когда-то любил, в то же время предаваясь иным мечтам и залечивая другие раны.

Я поднял рисунок с пола и стал искать кнопку. Она даже не зафиксировала эскиз, и мой большой палец оставил отпечаток на одной из широких линий, составляющих контур птичьего черепа. Я потер пальцы друг о друга, чтобы избавиться от следов угольной пыли.

За полгода до этого жарким днем в конце лета я зашел в Музей скульптуры, в основном чтобы побыть немного в прохладе. Я думал, что буду там единственным посетителем, но в одном из небольших затененных залов увидел ее. Она стояла спиной ко мне, ее черные волосы были собраны в пучок над длинной узкой шеей. Это был зал римской скульптуры. Вначале она была лишь силуэтом в отдаленном, освещенном солнцем проеме двери в одном из последних залов анфилады, и ее тень черным рисунком отпечаталась на глянцевых изразцах пола. Она была бледна, хотя солнце жгло нещадно целых три месяца подряд. Я остановился, но она, судя по всему, не слышала, как я подошел. На ней было длинное черное платье и черные туфли с массивными каблуками на босых ногах. Это были старомодные, мрачноватого вида туфли с ремешками вокруг щиколоток, которые заставили меня представить себе медленное танго в каком-нибудь довоенном борделе Буэнос-Айреса. Сама ее бледность имела легкий медовый оттенок, и у меня внезапно появилось предчувствие, что я буду касаться ее, что я оставлю отметины своих рук и губ на этой бледной и вместе с тем теплой и удивительно гладкой коже. Она стояла перед бюстом римского императора, или, вернее, тем, что осталось от этого человека с лишенным иллюзий, мрачным лицом, разрушенным временем. Его голова держалась на железной штанге, пропущенной через камень, и казалась отрубленной от тела. Черты лица были почти полностью разрушены, и вместо них, на том месте, где должны были быть нос и губы, на поверхность выступали прожилки и поры камня. Лицо походило на картину, медленно разрушаемую тысячелетиями и исчезающую в безликой вечности мраморной глыбы. Я поделился с девушкой своими наблюдениями, во всяком случае сказал что-то в этом роде, а она обернулась и посмотрела на меня своими большими темными глазами так спокойно, точно узнала знакомого. Казалось, она уже видела меня прежде, хотя на самом деле мы с ней до этого никогда не встречались.

Ее лицо все еще выступает из глубины лет, оно сопровождает меня сквозь все хитросплетения, все завихрения времени, через все то, что произошло за эти годы. Оно выступает как будто на старой, позеленевшей монете, которая выскользнула из моих рук. Оно появляется редко, но неотступно. Иной раз я не могу себе представить ее, а иной раз она является посреди изменчивых картин дня, является среди других лиц, ее лицо, которое я когда-то сжимал ладонями, пытаясь прочесть в нем то, что было для меня загадкой. Ее взгляд утратил для меня свою былую пугающую притягательную силу, словно покрылся патиной, помутнел и поблек в потоке лет, но иногда она снова смотрит на меня, смотрит отстраненным, вопросительным взглядом, в котором читается вопрос, на который невозможно ответить, да теперь уже и ни к чему.

Мы вышли из музея вместе. Мы шли бок о бок в свете заходящего солнца, отбрасывавшего длинные тени на раскаленные стены домов, шли по булыжникам площадей и говорили без устали обо всем, что приходило в голову, и казалось, не было преград тому, о чем можно было бы спросить, что рассказать и что ответить. Мы шли по набережной, через парки, все шли и шли, словно не в силах остановиться, а между тем последние отблески солнца уже отсвечивали на стеклах верхних окон домов, и сумерки просачивались в щели между булыжниками, окутывали травяные лужайки, падали на рябь воды. Бредя наугад, точно сомнамбулы, мы все же под конец дошли до ее дома в переулочке, напротив еврейского кладбища. Мы откладывали то, что, как мы оба понимали, было лишь вопросом времени, говорили теперь уже не столь взахлеб, а с долгими паузами, и лишь смотрели друг на друга так долго, как только могли, оттягивая тот момент, когда нам придется прикоснуться друг к другу там, в ее комнате, с видом на заросшие могилы и покосившиеся надгробные плиты с загадочными для нас письменами.

В ней было что-то старомодное, вернее, в ее манере говорить, и это было связано не только с ее акцентом. Она казалась явившейся из другого времени, точно сошедшей на берег с одного из тех больших океанских пароходов со скошенными трубами, которые давно уже потонули или разрушились. Ее отец был француз, дипломат, а мать — персиянка, и она застряла здесь в городе после того, как ее родители поехали дальше, в Тегеран, Нью-Дели и Каракас. Она сказала мне, что занимается рисованием, но впоследствии я никогда не мог отделаться от мысли, что она просто ждет, пока подвернется что-нибудь другое. Были у нее еще какие-то занятия, я так толком и не узнал какие, как ни выспрашивал ее, но ясно было одно, что деньги, очевидно, никогда не были для нее проблемой. Убранство ее квартиры было спартанским, точно монастырская келья, и она, судя по всему, питалась исключительно замороженными готовыми продуктами, но зато тратила целые состояния на такси, и я впоследствии ни разу не встречал женщины, которая покупала бы такое огромное количество туфель. Дорогие, экстравагантные, несуразные туфли, которые она надевала всего лишь пару раз, после чего они валялись, забытые, на дне шкафа. Она показывала мне нарисованные ею наброски черепов и груды костей, и я не знал, как реагировать на это ее пристрастие к изглоданному наследию смерти, которое она без конца фиксировала округлыми, иногда резкими, иногда легкими, а иногда решительными линиями. Ее черные глаза и черные, углем, рисунки, казалось, открывали путь в неведомую мне тьму, и мне приходилось отказываться от мысли туда проникнуть. В любую секунду она могла вдруг, вздрогнув, устремить на меня испуганный взгляд, точно я напуган ее неожиданным словом или резкой интонацией. Это повторялось часто, и всякий раз казалось, будто она вот-вот сломается. Именно в такой момент мы наконец уступили тому, что росло в нас во время прогулки по городу. Тело ее было длинным, почти долговязым, груди маленькими, а ноги длинными и узкими, со щиколотками, выступающими под кожей подобно косточкам птичьих крыльев. В ее облике не было ничего беспечного, не было успокоенности, она проявляла ненасытный голод, который обнаруживался в неутолимой жадности ее рук и губ. Любовь с Инес была сражением, которому не видно было конца, необузданным, неукротимым всплеском ярости, точно ей хотелось увлечь меня в бездну и полететь вместе со мной в пустоту, обвив мое тело во время этого бесконечного, головокружительного падения. Мы выпустили друг друга из объятий, когда за окнами уже давно посветлело, и она вдруг попросила меня уйти.