Моему судье
Шрифт:
Он указал на мою опустевшую рюмку:
— Еще одну?
— Нет, спасибо, хватит крепких напитков.
— Пива?
От коньяка хотелось пить, и я с улыбкой кивнул.
— Bock? — спросил он.
— Лучше темное, Pelfort.
Он поднялся и тотчас же вернулся с двумя полными кружками.
— На чем я остановился?
— На том, что вы начали пить.
— Правильно. Мадлен меня бросила в октябре 63-го. В декабре я уже дошел до ручки. Когда в 64-м сюда приехал Брель, думаю, жить мне оставалось недолго — во всяком случае, если бы я продолжал в том же духе. И тут как раз появляется он. В ноябре, сразу после знаменитого парижского
Как все чудесно исцелившиеся, Арман помнил каждую минуту этого великого дня. Отхлебнув пива, он продолжал:
— Я не пропустил бы этот концерт ни за что на свете. У меня были все его пластинки, но живьем я его никогда не видел. Он был великолепен. Прямо мурашки по коже. Не песни, а удары под дых, электрические разряды, вино и ласки… я не умею говорить о таких вещах, но поверьте, так оно и было.
Еще глоток.
— Ближе к концу концерта я сговорился с приятелем, который работал в театре. Обещал ящик бургундского, если он проведет меня за кулисы, но потом подарил два: в то, что произошло, и поверить трудно. Иду я по коридору, который ведет к гримерным, а там стоит Жак и курит, прислонившись к стене, мокрый, как боксер к десятому раунду. Тогда я собрался с духом и говорю ему: месье Брель, я навсегда запомню эту минуту, но если хотите, приходите ко мне в ресторан, вас ждет такой ужин, что тоже век не забудешь. Он поворачивается к двери в гримерную и переглядывается с музыкантами, которые нас слышали. Потом кивает мне, как бы говоря: «ладно», и просит адрес. Я оставил ему визитную карточку и помчался в ресторан. Через полчаса они сидели вот тут и ужинали. Я глазам своим не верил.
— А что за песня вас спасла?
— Ну, когда подавали десерт, он спросил, какая песня мне больше всего понравилась. Я отвечаю: «Мадлен». И он спрашивает почему. И тогда я рассказал про мою Мадлен, про жену, то есть про клиентов, с которыми она путалась, о торговце краской для волос, и говорю, что если бы я, как в этой песне, все ждал Мадлен, а она все не приходила, было бы лучше. Хорошо бы она совсем не появлялась, сказал я, а то на кого я теперь похож — конченый человек, пью не просыхая. И у меня на глазах выступают слезы. Тогда он встает, просит у музыканта гитару и поет «Жефа», поет только для меня. Вы, верно, знаете эту песню? Я кивнул, покривив душой.
— Словно для меня написано. Это я — Жеф. И принялся напевать:
— Non Jef t'es pas tout seul / Mais arr^ete de pleurer… / Parce qu'une fausse blonde… / Parce que une trois quarts putain / T'a claque dans les mains… / Allez, viens Jef viens viens…
У него оказался неплохой слух.
— Arr^ete de r'ep'eter / Que t'es bon `a te foutre `a l'eau… / Non Jef t'es pas tout seul. [11]
Вот в чем заключалось чудо: песня, пришедшаяся впору, как сшитое на заказ платье, как шляпа, сделанная по мерке для его рогов.
11
«Ты не один, мой Жеф, и слез не лей / Из-за какой-то белобрысой шлюхи… / Тебе достались от нее лишь оплеухи. / Идем отсюда, Жеф, идем, идем скорей…» «И не тверди, что тебе лучше утопиться… / Нет, Жеф, ты не один…» (фр.) Перевод А. Курт.
— Вы понимаете? Моя жена — первая, я хочу сказать, — была как раз крашеная блондинка, а уж то, что она натуральная шлюха, —
Жалко, что Брель умер, а не то я бы тоже попробовал, вдруг бы он спас и меня. Он споет мне подходящую песню, и я угомонюсь, забуду, что должен убить снова, явлюсь в полицию, с вами, господин судья, мы коротко знакомы, и кто знает, может, через тринадцать или четырнадцать лет женюсь на вашей лучшей подруге, которую тем временем бросит муж.
Вот и опять я отклонился от темы. Из-за Бреля и месье Армана у меня из головы вылетело мое собственное расследование, а впрочем — почему бы и нет, — вдруг настоящим открытием окажется чудо 64-го года.
В понедельник, 10 мая, все повторилось в точности как две недели назад: ожидание в кафе, лифт, улыбающаяся секретарша. Добрый день, подождите минутку, я узнаю, здесь ли он, пожалуйста, проходите, вторая дверь налево.
За второй дверью налево был просторный кабинет с паркетным полом и мебелью — ровесницей здания, источавшими аромат воска и изысканности. Однако рыжий паренек таки сделал карьеру!
— Toi? [12] 1 — воскликнул он при виде меня.
12
Ты? (фр.).
Я не разобрал, было ли это простое удивление или замешательство и страх, оттого что он видит перед собой преступника. Читает ли он итальянские газеты? Может, видел мою фамилию в сочетании со словом «убийца»?
Как бы там ни было, он ни о чем не расспрашивал, если не считать обычных вопросов, которые задают старым знакомым.
Мы сразу перешли к делу.
Я расстегнул часы и положил перед ним на письменный стол:
— В этой флэшке вирус, «троянский конь», он делает уязвимой систему защиты от несанкционированного доступа. По крайней мере мою: после трех попыток все равно входишь. Я хочу тебя попросить, выясни все, что можно, про этот вирус: кто его изготовил, часто ли он встречается, когда попал ко мне в компьютер…
— А сам ты разве больше этим не занимаешься?
— Да как-то не очень. И потом, это прямо подстава. Я пробовал разобраться, но не тут-то было, и тогда подумал, может, ты…
— И только ради этого ты приехал во Францию?
— Ну, не только, — отвечал я уклончиво.
Патрик потянулся, чтобы вставить флэшку в USB-порт в своем компьютере, но я его остановил:
— Единственное, что мне удалось выяснить, — этот вирус страшно заразный, моментально поражает такие части оперативной системы, о существовании которых ты даже не подозревал.
— Тогда оставь память: пойду проверю ее в надежном месте, где вирус далеко не распространится.
— Все еще хакер?
— В жизни этим не занимался, — улыбнулся он. — Увидимся в четверг, оставь телефон: если что-нибудь выяснится раньше, позвоню.
Я дал ему визитку своей гостиницы и написал номер комнаты.
— И как же ты теперь без часов?
— Куплю другие, — ответил я. Но если откровенно, нелегко мне было расстаться с этой штуковиной. Три года мы были с ней неразлучны и, в виде единиц и нулей, в ней сохранялась частица моей жизни.