Модератор реальности
Шрифт:
– Ясно, не продолжайте. – Эфир ненадолго замолчал. – Вот что. Через несколько минут к вам прибудет наша группа, покажете мне вход. Пока же, на случай, если диверсанты все-таки знают о тоннеле, всеми имеющимися силами возьмите его под контроль. Как поняли?
– Понял. Выполняю. Конец связи.
Клаус вернул шлем, надел фуражку и направился в сторону, где, по его предположениям, ошивался гестаповец. На фоне рассветного неба громады четырех танков напоминали гигантских спящих черепах, застывших в ожидании момента, когда восходящее солнце наконец
За ближайшим же из танков фон Типпельскирх нос к носу столкнулся с искомым гестаповцем.
– Ба! Клаус, вы еще бодрствуете? – В глазах гауптштурмфюрера плясали веселые искорки, а рот растянулся чуть не до ушей. Издевается, гад. – Это хорошо. Потому как я снимаю своих людей с этой позиции и оставляю шахту на ваше попечение. У вас появилась прекрасная возможность показать себя во всей красе. Справитесь?
Клаус не приметил, чтобы лысый отдавал какие-то команды, но обстановка вокруг явно изменилась. Отчетливо ощущалось движение, вроде бы глазом и не заметное. Было похоже, что зашевелился воздух, сильнее зашумела трава, и даже солнце начало резвее выползать из-за горизонта. Кроме того, один за другим проснулись танки, окончательно разогнав предрассветную тишину.
– Справитесь, справитесь – вижу. Значит, так, мы нашли возможность все-таки достать диверсантов…
Как же – они нашли!
– …и немедленно приступаем к выполнению этой задачи. А когда мы их выкурим оттуда, деваться им будет некуда, кроме как вам в руки. Так что, ждите и принимайте. – Гауптштурмфюрер напоследок улыбнулся, легко запрыгнул на ближайший танк, и четыре бронированные машины, оседланные спецназовцами, одновременно сорвались с места.
Провожая взглядом покатившееся по полю рычащее пылевое облако, Клаус машинально достал сигарету, сунул ее в рот, да так и остался стоять, даже не опустив до конца руку. Из охватившего оцепенения его вывел щелчок зажигалки и вспыхнувший прямо перед носом бензиновый огонек. Фон Типпельскирх прикурил, неторопливо выпустил дым и только после этого посмотрел на хозяина зажигалки.
Этот пожилой шарфюрер, командир одного из подчиненных Клаусу отделений, отличался поразительной немногословностью и железным спокойствием, граничащим с абсолютным равнодушием ко всему на свете. И услышать от него больше пяти слов одновременно чуть не стоило унтерштурмфюреру сигареты, которая вполне могла выпасть изо рта.
– А знаете, господин барон, не люблю я гестапо… – Он все-таки помолчал немного. – Будь моя воля, взял бы свое отделение, да и выбрал бы дорогу покороче…
Вникал Клаус почему-то долго. Не дождавшись реакции командира, шарфюрер продолжил:
– Есть у меня один знакомый. Из обслуги этой штуки, что в колодце. Вернее, наверно, был… – Унтер посмотрел на громадную бетонную крышку, достал сигарету и медленно, основательно прикурил. – Мы любим… любили один и тот же сорт пива… Ему присылали регулярно. Из самой Баварии… Так вот, в стенках колодца этого много подсобок, там мы и посиживали вечерами. А из нескольких есть
Сигарета наконец отвалилась от онемевшей губы Клауса и упала на так и не опущенную руку. Унтерштурмфюрер дернулся от ожога и мгновенно сбросил с себя оцепенение. Шарфюрер коротко зыркнул на командира и протянул остаток своей сигареты.
– Так вы говорите, что в шахту можно попасть и отсюда?
– Именно так, господин барон.
– И?..
– Гораздо быстрее, чем туда доберутся черные…
Клаус посмотрел на часы, оглянулся на застывших на позициях бойцов и снова остановил взгляд на унтере.
– Командиров отделений – ко мне.
Вячеслав чувствовал себя очень неуютно. Более того, он чувствовал себя больным. И чувство это никоим образом не касалось его физического состояния. Слава был абсолютно уверен, что все его органы работают просто идеально – проверил, пока строил два портала. Неуютность же вызвана скорее недомоганием психического плана. Изучая в очередной раз свой организм, он так и не наткнулся хоть на что-либо, что можно было бы определить словами «душа» или «сознание». И теперь ощущал непривычное для себя беспокойство, которое только усиливалось оттого, что причина Славе была неизвестна…
– Белый, белый, я – рыжик. Прием… Белый, белый, я – рыжик…
Дед, выставив посты охранения, приказал остальным притвориться травой и занялся налаживанием радиосвязи. Вернее, налаживала связь Олеська, а Дед, как и положено командиру, руководил – сидел рядом с мрачным видом, захватив в кулак бороду, и сверкал глазами на подчиненных: не подходи! Никто и не подходил. Бойцы-диверсанты после переходов по длинному темному тоннелю, безжизненному полю и форсирования валежника ошарашенно переваривали неожиданное приключение.
– Белый, белый, я – рыжик. Прием…
Андрей сидел на корточках рядом с рыжей радисткой, сосредоточенно прислушиваясь к едва слышному треску в наушниках, и держал над Олесей и рацией натянутую плащ-палатку, одним концом привязанную к дереву.
К импровизированному походному штабу (он же – центр связи) бесшумно между стеблями юной травы и прошлогодними шишками просочился Миколка, отправленный некоторое время назад в сторону колючки наблюдать за действиями супостата.
– Дед… – выпучив глаза, прошипел разведчик.
– Тс-с! Опять орешь? – Дед тоже умел вращать глазами. – Что там? Докладай. Только тихо мне.
– Докладаю, значица. Охранение у фрицев с этой стороны – так себе. По два засранца через каждые саженей двадцать. Лежать или сидять на той стороне, спиной к нам, мордой к взлетке. Вобчем, нам они не помеха, так – мусор…
– А ну, без лирики мне! Ты докладай, а выводы я и сам сделаю, – прошипел Дед, в очередной раз сверкнув колючим взглядом. – Что еще?
– А, так – ерунда… Танки от дырки сорвались и поперли куда-то…