Модельерша
Шрифт:
— Я уничтожаю женщин, — так сказал он, когда, лежа в его постели, я с ужасом увидела, открыв глаза, его силуэт на фоне серой стены, подсвеченной желтой лампой: кривоногий, плечистый, длинноволосый, он показался мне отделившейся от меня же самой искаженной и зловещей тенью. — Женщины изнахратили мою нежность.
Он верил в гороскопы, и каждого, с кем сводила его судьба, определял не по его поступкам или высказанным мыслям, а по году и месяцу рождения. Сам он рожден был под знаком Стрельца и считал потому, что обречен вечно гнаться за ускользающей целью, чтобы, настигнув ее, пронзить жестокой стрелой — и умереть. Он никогда бы, пожалуй, не смог объяснить ясно, что за цель он преследует, но способен был, хоть и с трудом,
* * *
Я была, откровенно говоря, потрясена, узнав, что Катерина родила сына. Причем виновник сего, неизвестный мне, сделал, говорят, ей ручкой, гоу хоум, май дарлинг, и устремился к другой!
Жалко ведь Катьку, а?
Дверь мне открыла на этот раз ее мать, фигурой такая же такса, что и дочь, но с удивительно чистыми голубыми глазами.
— Проходите, проходите, Оля, — мило пригласила она, — Катя немного занята.
Катерина, поставив посередине комнаты на стул ванночку, купала в ней нечто смугленькое и такое крохотное, что громкий и переливчатый рев, который существо издавало, казался плещущимся прямо в ее ладонях. Худая и истомленная, она потом рывком завернула младенца в полотенце и заткнула в кроватку, качнув его раза два раздраженно, одновременно закуривая сигарету.
— Все понимает, — сказала она чуть погодя, едва затихли вопли плача. И закашлялась. — Я на него смотрю, — прокашлявшись, заговорила она, садясь к столу и закидывая ногу за ногу, — а он тоже как уставится мне прямо в глаза и смотрит так строго-строго, и я понимаю, что он знает про то, что я хотела его вытравить… Кто из нас кого убьет: или, вырастет когда, он меня, или я сделаю из него…
— Да, ну, — у меня прямо сердце сжалось, ее слушая, — ну, брось! Ты просто устала. Когда ребенок маленький, все устают. Лучше скажи, — я решила перевести тему, — Наталья у тебя бывает?
Она поскучнела. Погасила окурок. Встала. Подошла к кроватке. — Спит, — сообщила она, — котенок. Засунешь его в одеяло, и тут же дрыхнет. — Она вернулась к столу и закурила вновь. — Да, была она как-то, что-то у нее опять новенькое…
И вдруг — я, наверное, даже побледнела — она вскочила и заорала: "Я ее ненавижу, ненавижу! Бля такая! Сучка! Ненавижу!!!"
Вбежала, испуганно семеня, ее мать, с кастрюлей в руках.
— Кто она такая?! — кричала Катька истошно. — Зачем ходит и ломает наши жизни?!
— О, го-о-споди, — вдруг подвыла ей мать, — го-орячо, о-о-божглась, — и убежала. В кухне тут
— Где, где, на бороде! — она странно на меня поглядела. — Там же, где мои семнадцать лет! — И вдруг добавила тихо: — Лучше бы твоя Наталья в него влюбилась. Кобра понтовая. Он свою фирму открыл. Мыльницы продает…
Мы помолчали.
Мать снова зашла в комнату и с вялой улыбкой на бледных губах предложила пообедать с ними. Я отказалась. Мне вообще неприятны те, которые приходят в гости, надеясь перекусить за чужой счет. Пора было уходить.
— Ну, ладно, бог с ней, с Натальей, — сказала я миролюбиво, — кто его знает, может, у тебя, Катя, все еще будет хорошо.
Мать ее глянула на меня тревожно — и вышла.
— Не будет! — уверенно произнесла Катерина. — Не будет, нет! Мама и вот это создание, — она кивнула острым подбородком в сторону кровати, — вся моя жизнь. Всегда я боялась, было у меня такое предчувствие, что могу остаться с ребенком — и одна.
— Судьба — индейка… — я осеклась.
— Может быть, и судьба.
Уходя, я заглянула в кухню, чтобы проститься с Катиной матерью. Та, сгорбившись, сидела перед алюминевой кастрюлькой, что-то размешивая в ней большой ложкой. На полу валялись рваные тряпки — то ли для мытья пола, то ли просто какие-то обрезки: возможно, они с дочерью шили распашонки? в раковине громоздилась грязная посуда. Да, учителя, подумала я осуждающе (мать преподавала литературу, а сама Катька — иностранный), а живут как свиньи. Черт-те что. И речь у Катерины такая, что приличные уши вянут.
Мне было жаль ее, но уже меньше.
* * *
Среди витражей кафе (а все-таки пошлый вкус у наших дизайнеров!) Натальино лицо казалось разноцветным. И я не сразу поняла, что это именно она. Рядом с ней о чем-то беззвучно разглагольствовал толстый, неприятный мужчина, похожий на турка из мультфильма — фески только не доставало. Я заскочила в кафе поужинать, в нем работала администратором моя знакомая, часто кормившая меня за так, то есть на халяву, и подкидывающая с собой что-нибудь типа хорошего винишка или пирожных. Вскоре турок почему-то ушел, то ли они поссорились, то ли он просто куда-то спешил, и Наталья осталась одна, и я подсела к ней. После ничего не значащей болтовни о нелепых витражах, выставке авангарда, причем, честно говоря, болтала, скорее, я, чем она, я спросила ее напрямик: с тобой был какой-то ужасно мерзкий мужик, не сердись, но действительно страшно мерзкий мужик, хахаль, что ли?
Официантка принесла нам мороженое. За соседним столиком молодой человек позвал ее: "Барышня, будьте любезны… "Как заметила однажды метко Наталья, в моду одновременно со стрижеными миллионерами вошли поручики Голицыны, горжетки и гимназистки.
— Никакой он, кстати, и не мерзкий, — беспечно ответствовала она, — а наоборот, даже очень симпатичный.
— Гнусный, гнусный.
— Нет, милый, премилый.
— Просто гадкий, как поганка!
— Очаровательный мухоморик!
— Наимерзчайший! — Я нарочно ее подтравливала, мне было очень любопытно, кто он такой.
— Он, между прочим, напоминает мне мою тетю, — сказала Наталья уже почти сердито, — сижу вот с ним, а будто с любимой тетушкой.
— Но… — после некоторой заминки попыталась возразить я. — Но он, по-моему, на женщину совсем не похож. А как он ест! Жует хищно!..
— А ты не подглядывай! — вставила Наталья.
— …так алчно глотают самые опасные люди!
— Ой, ну глупости ты говоришь, — Наталья сморщилась.
— Такие типы, поверь мне, способны на все! (И что я, кстати, так завелась?)