Мобберы

Рыжов Александр

– Пап, – сказала Рита, боязливо оглядываясь на дверь, – к нам сейчас никто не заходил?

– Я никому не открывал.

– И не звонили?

– Не слышал, – ответил Семёнов, туго соображая, к чему эти расспросы. – Тут такая мясорубка: самарцы наших в одну калитку… Не до звонков.

– А шаги? Шагов тоже не было?

– Ритусик, какие шаги! Ты часом не больна? – Майор приложил руку к дочкиному лбу под взбитой чёлкой. – Померяй-ка температуру… кхм!

– Нет, пап, я здорова. Просто… у меня в комнате…

Её прервало мурлыканье мобильника.

Не глядя на высветившийся номер, она взяла трубку.

– Привет! – защекотал в ухе голос Хрофта. – Не разбудил?

– День же…

– Мало ли… В общем, тут такая лабудень, не знаю, что и думать. Можно к тебе зайти?

– Можно, – невыразительно, словно погружённая в транс, сказала Рита. – Заходи.

– Мы с ребятами. Через полчаса.

Они предстали перед ней через сорок минут.

– Проходите, – пригласила Рита, посторонившись.

Вошли двое: Хрофт и Асмуд. Джима с ними не было.

– Прихворнул, – пояснил Хрофт. – Парасоматический пароксизм, осложнённый ринитом… Короче, до завтрашнего утра постельный режим.

Они хотели говорить прямо у порога, но Рита завела их в комнату и усадила на тахту.

– Что у вас?

– Ты не подумай, что мы ку-ку, – проговорил Хрофт, помявшись. – То есть не так чтобы совсем…

Он вытянул из кармана визитную карточку.

– Это тебе.

– От кого? – У Риты кровь отхлынула от щёк.

– Приходил тут… Пижонистый такой, космы как у хиппаря, а шмотки – будто из театра сбежал.

– Что-нибудь говорил?

– Просил визитку тебе передать, сказать, чтоб бабке этой позвонила обязательно.

– С чего ты решил, что бабка?

– На карточку глянь. Такие фамилии только дворянки перестарелые носят. Ставлю свой шлемак против панамы, что ей лет сто.

Рита бросила карточку на послание, подписанное инициалами Д. В., и подошла к книжной полке. На ней в ряд стояли приземистые томики со стихами. Она вытащила нетолстую книжицу в тёмно-фиолетовой обложке, раскрыла и показала Хрофту портрет юноши с точёным лицом, напоминавшим барельеф.

– Это он?

– Дай сюда, – Хрофт взял книгу, отодвинул на расстояние вытянутой руки. – Вылитый! Асмуд, скажи!

Асмуду хватило одного взгляда.

– Здесь лохмы покороче, но в остальном – он.

Рита медленно убрала книгу, лицо её сделалось иссиня-серым. Она сняла трубку стационарного телефона и стала крутить диск. Ответили сразу.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Это Маргарита Семёнова. Меня просили позвонить по вашему номеру.

– А, это вы, деточка! – послышалось старушечье пришепётывание, сравнимое со звуком режущего дерево сверла во вращающемся коловороте. – Я давно жду вашего звонка.

– Кто вам сказал, что я позвоню?

– Дмитрий Владимирович. Оч-чень галантный молодой человек! Сама обходительность! Он предупредил меня ещё вчера.

– Значит, вы знаете, о чём будет разговор?

– Дмитрий Владимирович попросил меня рассказать вам о судьбе несчастного Алексиса и обо всём, что сопутствовало его гибели…

Память у меня уже не та, деточка, но я постараюсь. У нас в семье не принято было ворошить эти минорные страницы, но прошло уже столько лет, я осталась совсем одна, и мне нечего скрывать… Когда же мне вас ждать?

– Вы хотите, чтобы я подъехала к вам на Красноармейскую?

– Это не телефонный разговор, деточка, – прокудахтала старушка. – Дмитрий Владимирович просил рассказать обстоятельно… Приезжайте в любое удобное время, я угощу вас вареньем из одуванчиков. Вы ели когда-нибудь варенье из одуванчиков?

«Мальбрук в поход собрался…»

К Анастасии Иннокентьевне Иртеньевой-Кузьминской Рита отправилась на другой день, взяв с собой для подстраховки выспавшегося Джима. Она бы взяла и Хрофта с Асмудом, но их повадки оставляли желать лучшего, а Джим мог в случае нужды и поговорить учтиво, и, на худой конец, учтиво помолчать.

Найдя на 15-й Красноармейской улице дом № 23, они вошли в подъезд. Дом был дореволюционной постройки, но в нём имелся даже лифт, если можно так назвать громогласную бандуру с тюремной решёткой, заменявшей двери. Рита и Джим не без опасения вошли в неё, захлопнули решётку. На панели вместо кнопок были только дырки, в которых виднелись похожие на дождевых червей электрические провода.

– Может, пешком? – внёс предложение Джим, струхнувший при виде такого ископаемого.

– Доедем! – Рита вставила палец в дырку, и самодвижущийся артефакт, вострубив, как стадо мамонтов, начал многотрудное восхождение к верхним этажам здания.

Хрофт предсказал верно: Анастасия Иннокентьевна оказалась реликтовой старушенцией, в квартире у которой всё дышало архаикой. На стенах висели фотоснимки, обрамлённые морщинистыми багетами, персонажи позировали маэстро во фраках и вечерних платьях, а головы их были зажаты специальными струбцинами, не позволявшими жертвам фотоискусства шевелиться в момент съёмки. В углу гостиной стояли напольные часы со столь огромной гирей, что она напомнила Рите кувалду, подвешенную за рукоять. Старушка усадила гостей на траченную молью оттоманку, сама села напротив в вольтеровское кресло и, к вящему изумлению Риты, залихватски закинула ногу на ногу, отчего приобрела некоторое сходство с героиней фильма «Основной инстинкт», которой гримёры накинули полвека.

– Деточка, чай будет готов через десять минут, а пока вы можете откушать варенья. Оно справа от вас, на столике. Берите, деточка, не стесняйтесь.

Она обращалась к одной Рите, Джим не вызывал у неё интереса. Биг Бен в углу зафырчал, затенькал и с присвистом расстроенной фисгармонии излил на аудиторию неузнаваемые рулады.

– «Мальбрук в поход собрался…» – фальшивым сопрано пропела Анастасия Иннокентьевна и сняла с шаткой этажерки украшенную финифтью табакерку. – Простите мне, деточка, эту маленькую слабость: имею пристрастие к табаку. Матушка моя, покойница, баловалась, вот и я…