Многоликое средневековье

Иванов Константин Алексеевич

Тогда Ферре вскочил с постели, схватил свою секиру, напал на врагов, убил пятерых из них - остальные семеро бежали. После этого Ферре выпил еще кружку холодной воды и более не встал уже с постели. Он умер по-христиански, все крестьяне плакали по нем: останься он в живых, никогда англичане не посмели бы приблизиться к деревне.

Крестьянская свадьба

В предыдущих очерках мы имели в виду французских крестьян, в настоящем очерке мы обратимся к средневековой Германии. Здесь мы встретим сравнительно большую зажиточность, большее довольство. Чтобы понять причину такого различия, мы остановимся предварительно на нескольких фактах из истории крестьян в средневековой Германии. До XII века положение крестьян в Германии было тяжелое, и только начиная с этого времени оно стало заметно улучшаться. Многие обстоятельства благоприятствовали этому улучшению. Прежде всего, ему содействовали города, которые вообще имели в этой стране большее значение, чем во Франции: они быстро развивались благодаря постоянной поддержке со стороны императоров, видевших в них оплот для своей власти против князей, стремившихся к полной независимости. Имперские, то есть стоявшие в непосредственной зависимости от императоров, города пользовались дарованным им правом принимать в число так называемых «свайных граждан» {Phalburger) перебегавших к ним крестьян и отводили им для поселения городские предместья

вне свайных частоколов, окружавших город. Кроме того, в конце следующего, XIII, столетия в деревнях образовался особый класс крестьян, которые, не покидая деревни, приобретали право гражданства в соседних имперских городах и благодаря этому уклонялись от несения той или другой повинности. Большая часть войн, происходивших в XIV и XV вв. в Германии между дворянами и городами, вызывалась именно тем, что города принимали крестьян под свою защиту. Другой причиной, содействовавшей улучшению сельского быта в Германии, было распространение в северной части ее нидерландских колоний. Северная Германия, опустошенная немцами, истреблявшими здесь славянские племена, нуждалась в населении, а голландцы, которым угрожали наводнения в своей стране, охотно селились на чужбине, тем более, что они получали при поселении своем в Германии большие льготы: сохраняя личную свободу, они получали земли в наследственное владение, имели свой собственный суд и за все это платили незначительные подати. Духовенство в Германии первое поняло значение подобных льготных условий для улучшения земледелия и стало ставить в такие условия местных, подвластных ему земледельцев. Примеру духовенства последовали и светские землевладельцы, давая своим крестьянам «фламское» (т. е. фламандское, голландское) право. Благодаря указанным обстоятельствам в период времени с XIII до конца XV века большая часть крестьян в Северной Германии состояла из наследственных арендаторов: если последние и не были вполне свободны, то во всяком случае не имели основания жаловаться на свою судьбу. Рядом с такими землевладельцами встречались, правда, и крестьяне, т. е. закрепощенные земледельцы, но зато здесь существовали и совершенно свободные сельские общества, устройство которых было сходно с устройством городов.* Во всяком случае, весьма ценным приобретением для крестьян было существование особых грамот, с замечательной точностью определявших взаимные права и обязанности землевладельцев и крестьян. Что касается Южной Германии, то здесь с исхода XII столетия крестьяне обладали усадебной оседлостью и угодьями в качестве свободных землевладельцев и гордо противопоставляли себя местному рыцарству. Принимая в расчет все здесь изложенное, нетрудно будет понять ту значительную степень благосостояния и довольства, которая будет чувствоваться в изображении средневековой крестьянской свадьбы в Германии.

Прежде всего свободный крестьянин, желавший жениться, заручался согласием на этот брак своих родных, а потом и родных своей невесты. Следующим важным фактом в крестьянской свадьбе было точное определение приданого, приносившегося обеими сторонами. В одном стихотворном произведении XIV века - «О свадьбе Метцы» (von Metzen hochzit) - рассказывается, что невеста принесла жениху в приданое лошадь, козла, теленка, поросенка, корову и три улья пчел, а жених невесте - кусок земли, засеянной льном, двух овец, петуха с курами и несколько денег. Так слагалось будущее хозяйство молодых. Часто свадьба происходила, как описывается и в этом стихотворении, в тот же день. Долгое время она имела характер гражданского акта, гражданского договора между сторонами. И та, и другая сторона выбирали особых свидетелей из числа людей незапятнанной репутации. Какой-нибудь почтенный старик спрашивал в присутствии свидетелей, родных и знакомых жениха и невесты об их взаимном согласии на брак, и все дело ограничивалось утвердительным ответом с их стороны: свадьба считалась совершенной. Б стихотворении «О свадьбе Метцы» говорится, что свадебное пиршество совершилось в доме жениха, так как он отличался своим простором сравнительно с домом невесты. В самом доме поместились все приглашенные на свадьбу, а за дверьми его стояла большая толпа любопытных. Б указанном стихотворении живо рисуется крестьянская свадебная

пирушка. Необходимой принадлежностью ее был музыкант, игравший во все время обеда и после него, пока усердное пот-чевание не лишало его возможности заниматься этим делом. Как в еде, так и в питье крестьяне обнаруживали поразительный аппетит. Блюда, подававшиеся на стол, отличались своей сытностью, всего приносилось в большом количестве, а между тем после окончания обеда не оставалось ни крошки. Усердно истреблялся белый хлеб, пшенная каша, особый соус из репы с кусками сала, жареные колбасы и, наконец, мусс - особое блюдо, приготовлявшееся из овсяной или манной крупы и служившее десертом. Приглашенные на празднество гости жадно накидывались на яства, так что нередко многие из них обжигали себе языки и рты, над чем от всей души хохотали остальные обедающие. О какой-либо опрятности при обращении с яствами, конечно, не могло быть и речи. Обедали до того основательно, что у некоторых гостей лопались пояса, а наиболее благоразумные и осторожные люди распускали их заблаговременно; пили с таким же усердием, так что в следовавших после обеда танцах принимали участие далеко не все участники обеда. По окончании свадебного пиршества невеста отводилась в предназначенный для того покой, причем старалась как молено более ломаться, плакать, кричать «увы» - всего этого требовал обычай.

На следующее утро молодые дарили друг другу подарки, так называемые утренние дары. Только в этот день они отправлялись в церковь, чтобы помолиться о счастии и благополучии совершившегося брака.

Весело движется свадебная процессия по дороге, окаймленной двумя рядами деревьев, в церковь. Эти пестрые наряды под лучами солнца, ярко светящего из глубины голубых безоблачных небес, производят сами по себе впечатление чего-то радостного, торжественного. У каждой из девушек свешивается с пояса пшурок, на который надето небольшое круглое зеркальце в резной деревянной оправе; у невесты даже в резной раме из слоновой кости. Собственно, для устранения дурных примет невесте следовало бы плакать, но слезы у нее затаились так далеко, так далеко, что она никак не может вызвать их наружу. Впереди процессии идут музыканты с тамбуринами и гремят на всю деревню: чем больше шума, треска, тем лучше; этот шум также способен отгонять злые чары. Впрочем, злой человек может и теперь повредить молодым и даже испортить всю предстоящую им жизнь: стоит ему только связать хвостами двух кошек, притаиться где-нибудь под кустом и, когда процессия приблизится к нему, пустить их через дорогу, поперек пути новобрачных. Но ничего подобного не случилось. Процессия без всяких невзгод подходит к церкви, которая весело приветствует ее звоном своего единственного колокола; пономарь не скупится, побуждаемый верным расчетом на угощенье.

Но и святое место, по народным представлениям, не защищало от сглаза и порчи, от всяких грядущих бед. Невеста должна была вступить в церковь правой ногой, во время венчания молодые должны были стоять возможно ближе друг к другу, иначе между ними могли проскользнуть чары, в которых принимали участие не только злые люди, но и сам дьявол. Что последний - по народным представлениям, господствовавшим в средние века, - не страшился церковных или монастырских зданий, в этом можно убедиться хотя бы из следующей легенды. В одном

аббатстве молодой монах исполнял обязанности ризничего и в то же время имел главное наблюдение за производством работ по украшению храма, Стены его покрывались рельефными изображениями, представлявшими ад и рай. Между прочими изображениями следовало представить дьявола, набрасывающегося на свои жертвы. Увлекаемый религиозным рвением, монах сам принялся за работу и сделал такую страшную и гадкую фигуру дьявола, что она наводила ужас и чувство омерзения. Дьяволу ужасно не понравился поступок молодого ризничего. Он явился ему во сне и потребовал, чтобы он разломал статую и сделал другую, менее безобразную. Молодой монах не слушался дьявола, хотя последний сделал ему целых три предостережения. Тогда дьявол, не смущаясь ни святыней монастырской, ни религиозностью молодого монаха, навел на него чары, заколдовал его. Монах полюбил молодую даму, жившую неподалеку, и, побуждаемый ею, решился бежать из монастыря, но не с пустыми руками, а захватив сокровища монастырской ризницы. Конечно, тот же дьявол устроил так, что беглеца накрыли и подвергли тесному заключению. Опозоренный, лишенный свободы, молодой инок страдал невыносимо: этого-то и нужно было дьяволу. Он проник в монастырскую темницу и снова стал предлагать ризничему сломать сделанную им статую и заменить ее другой, обещая за это освободить его от всяких невзгод и вернуть ему его прежнее положение в монастыре. Ризничий дал торжественное обещание. Тогда сатана освободил его от оков и привел его в келью. Когда наутро монахи нашли бывшего ризничего спокойно почивающим в своей постели, а после его пробуждения услышали решительное отрицание всего происшедшего, они изумились и направились в темницу. Что же тут предстало перед ними? Они увидели самого сатану в цепях; он потешился над ними, показал им различные штуки и скрылся, как будто его и не бывало вовсе. Монахи решили тогда, что все происшедшее - только наваждение злого духа, что на самом деле ничего не произошло, что их ризничий по-прежнему чист душой. Ризничий, вернувший себе прежнее положение, исполнил данное сатане обещание и заменил безобразную статую другой, которая удовлетворила дьявола. Рассказ этот предлагался вниманию рыцарства и горожан. Рыцари и особенно горожане потешались, слушая подобные рассказы, а народ еще долгое время относился к ним с полной верой. Крестьянство, освободившееся от более тяжелых повинностей, налагаемых на него феодальными сеньорами, еще долгое время не могло освободиться от ига суеверия, которое в известной степени тяготит его и в настоящее время. Но современное суеверие уже далеко не так многосторонне, как средневековое.

Суеверные приметы требовали, чтобы молодые возвращались из церкви не той дорогой, которой шли в нее. Впереди процессии обыкновенно выступали те же музыканты; она возвращалась из церкви так же шумно, как шла в нее. Вступают в свой дом молодые опять-таки с соблюдением тех же церемоний, которые соблюдались при выходе из него. Им подают две кружки вина, после чего эти кружки обходят присутствующих, а потом разбиваются вдребезги, причем невеста перекидывает свою кружку через голову. Еще в подвенечном платье новобрачная идет в стойла, где и раздает скоту корм. В самом непродолжительном времени все садятся за стол или, лучше сказать, за столы; при этом строго наблюдается, чтобы за одним столом не садилось тринадцати человек - примета, известная и у нас. На стол ставятся обильные яства: горох, капуста, ячмень, чечевица, колбасы или что-нибудь в том же роде. Обед совершается обычным, уже описанным нами порядком.

После обеда двое из наиболее зажиточных крестьян присаживаются к невесте и начинают принимать подарки, подносимые присутствующими молодым. Чего тут только нет! И деньги, и зеркальце, и пояс, и кружка, и гребень, и веретено, и куртка, и шляпа, и деревянная палка; не полагалось только дарить молодым ножей и даже ложек. Оба крестьянина по окончании приношений считают их и определяют их примерную стоимость. Отец молодой благодарит присутствующих и приказывает играть пришлому музыканту. Не остается без подарков и последний. Но, Боже мой, чем дарят этого странствующего бедняка! Можно сказать, что в большинстве случаев ему сбывают то, что следует сбыть с рук. «Возьми себе эту куртку, - говорит один, - ей нет еще и восьми лет: она еще очень хороша, вот рукава только плохи, да дырочка спереди, а кроме этой дырочки, все остальное в исправности». Другой дарит ему шляпу, которую сам купил десять лет тому назад за четыре медных монеты; третий - больную курицу. Все берет бедняга: и старый плащ, и старые башмаки, и пару полотенец.

После обеда все, кто в силах, идут плясать под большую деревенскую липу, где царит вольное, ничем не стесняемое веселье, вольное обращение, сильно смущавшее матерей, дороживших будущностью своих дочек. Если вздумает, совсем некстати, пойти дождик, от него спасаются в овины - и там то же веселье, тот же непринужденный пляс.

Нередко в празднествах, подобных описанному нами, принимали ближайшее участие и рыцари. К числу таковых принадлежали: Нейдгарт, Штейнмар, Готфрид фон Нейфен и другие. Поэтические произведения первого из упомянутых лиц представляют один из лучших источников для ознакомления с бытом немецкого крестьянства в XIII столетии. Между рыцарями, посещавшими деревни, и их обитателями происходили нередко жестокие ссоры, заканчивавшиеся увечьями. Вообще, резкие переходы от необузданного веселья к необузданному же раздражению, от веселых танцев к дикой расправе с оружием в руках представляют характерное явление средневековой деревни, да, впрочем, и не одной только деревни. Однако, несмотря на такие столкновения, бывали случаи, когда рыцари, как говорится, льнули к крестьянам, особенно обедневшие рыцари, стремившиеся поправить свои дела женитьбой на дочерях зажиточных мужиков или выдачей своих родственниц замуж за богатых крестьянских сыновей. У одного из средневековых поэтов (Гуго фон Тримберга) есть рассказ на эту тему, который мы и приведем здесь частью в извлечении, частью в пересказе. Подходит бедный рыцарь к крестьянскому дому и вступает в разговор с его хозяйкой.

Рыцарь. Здравствуй, тетушка! Дай тебе Бог всего хорошего! Как ты поживаешь?

Крестьянка. Хорошо, милый господин. Рыцарь. Ты не знаешь меня? Крестьянка. Нет, милый господин.

Рыцарь. А ведь я - твой племянник. Жива ли еще моя тетушка, твоя сестрица Гедвига?

Крестьянка. Да, я ее еще вчера видела. Рыцарь. А как поживает твой сынок Рупрехт? Крестьянка. Хорошо. Он теперь оруженосец, у него первый меч, высокая шляпа, две железные перчатки; он первый запевала на всех наших сходках, на которых собираются поплясать; все его любят.

Скупая на слова крестьянка не жалеет их, когда речь зашла об ее родном сыне, чтобы расхвалить его; очевидно, ее сын - ее гордость.

Рыцарь. Я знаю одну молодую девушку, дочь моего брата; мы бы выдали ее замуж за твоего сынка.

Крестьянка не прочь устроить предлагаемый брак и обещает «наделить своего сынка получше». «Хорошо, милая тетушка, - говорит в заключение голодный рыцарь, - скоро наступит ночь, и мне следует поторопиться с отъездом. Дайка корму моему коню, а мне приготовь курицу. Да забери как-нибудь с собой своего хозяина и приходите ко мне, чтобы поговорить о деле». Угостив своего коня и сам насытившись, бедный рыцарь уехал в свою «Голодную долину». По словам поэта, в этой долине «частенько танцевали и водили свои хороводы мыши, но только после того, как они насыщались в каком-нибудь другом месте». Через семь дней после описанного свидания рыцаря с крестьянкой последняя навещает его; вместе с ней отправляются ее муж и сын Рупрехт. Они захватывают с собой четыре сыра да две курицы. Туда же приходит и разряженная невеста. Дело идет хорошо, и свадьба устраивается.