Многоликое средневековье

Иванов Константин Алексеевич

целого года питают надежду на сегодняшний день. Сегодня и седьмой, и тридцатый, и годовой день для душ ваших предков: они ждали вашей помощи, как пленник ждет в мрачной темнице, чтобы его друзья освободили его оттуда. Они простирают к вам из ада руки, как человек, который утопает в водной глубине. Я - их посол и напоминаю вам всю ту верность, которую они показывали вам при жизни, чтобы вы помогли сегодня им своей милостыней. Сегодня заупокойная обедня, или "Отче наш", или ломтик хлеба принесет им больше пользы, чем тысячи монет во время их жизни. Если вы будете сегодня верны им и поможете им, они будут ходатайствовать за вас пред Господом в день Страшного Суда. Если вы позабудете сегодня о тех, кто оставил вам наследство, с тем чтобы вы вспоминали о душах их, то вы заслужите таким отношением того, что и ваши потомки позабудут впоследствии о вас… Молите Бога, чтобы Он сегодня ради Матери Своей освободил их от страданий и привел их в то место, где они могли бы ждать дня Судного в радости и благодати. Поэтому споемте вместе "Восхвалим Сына Божия"».

Мы остановились подробнее на этом вопросе по той причине, что церковь вообще, а в частности в жизни средневекового крестьянина, имела огромное и благотворное значение. Здесь, под сводами храма, уравнивались все отличия, существовавшие между обитателями деревни. Здесь обращались к нему как к человеку, имеющему известные права. Здесь поддерживали в его сердце надежду на светлое будущее. При обязательности посещения церкви в воскресные и праздничные дни влияние церкви становилось все более ощутимым, Она имела при таких условиях и великое воспитательное значение: отсюда выносил крестьянин нравственные назидания, которыми мог пользоваться в своей жизни. Конечно,

личность

духовного лица имела при этом особенное значение. Если высокое место духовного наставника занимало лицо недостойное, лицо, не подготовленное к правильному исполнению своих обязанностей, оно лишалось всякого влияния в подведомственной ему среде, и в церкви при таких условиях крестьянин не находил утешения, не выходил из-под ее сводов с облегченным сердцем, со светлым взглядом на все окружающее, с готовностью любить и прощать.

Когда кончалась месса, все разъезжались и расходились по домам. Здесь они принимались за полдник, а за ним следовал неизбежный отдых; только ребята по-прежнему составляли исключение; число их увеличивалось в воскресный день еще теми, которые в будни уже отправлялись на полевые работы вместе со взрослыми.

По окончании отдыха все население высыпало на улицу, на свежий воздух. Здесь они рассаживались на скамеечках, под развесистыми деревьями, толковали о своих делах, смеялись над прохожими, сплетничали, но, конечно, втихомолку, про своих господ. Погода, размер предстоящего урожая, срок того или другого платежа- все это представляло немало материала для более или менее серьезных разговоров. Конечно, разговоры эти отличались часто далеко не радостным характером, собеседники жаловались на свои обстоятельства, ворчали на свою судьбу. Человеку, не понимающему, какие причины вызывали такое настроение, казался странным нерадостный, жалобный тон крестьянских бесед. «Кто сотворил крестьян, - говорит по этому поводу один трубадур, - сотворил волков; все им не нравится, все наводит на них тоску; крестьяне не любят хорошей погоды, не любят дождя; они не терпят и Самого Господа, если Он не исполняет их желание. Бог ненавидит крестьян и крестьянок, вот почему Он обременил их всякими тяжестями». Таким образом, сам указывая на недовольство крестьян и на тяжести, их обременяющие, автор приведенного отрывка не понимал, что между тем и другим фактом была тесная связь.

Кроме разговоров, и серьезных, и веселых, развлекались различными играми: играли в кости и кегли, несмотря на то что первая игра не раз запрещалась в продолжение одного только ХШ века. Большую роль в деревенских развлечениях играла борьба, состязание в ловкости и силе. Была в ходу и следующая игра. Двум лицам, участвующим в ней, завязывали глаза. Каждый из них вооружался палкой. На избранном заранее месте вкапывался в землю столб; к столбу привязывали две веревки: один из играющих брался за конец одной веревки, другой - за конец второй. По данному знаку они начинали бегать вокруг столба, не выпуская из своей руки конца веревки, а другой рукой размахивая палками, чтобы задеть ими какое-нибудь неповоротливое домашнее животное, насильственно привлекаемое к игре; животное старалось всячески ускользнуть от них, а играющие очень усердно хлопали палками Друг друга, что вызывало в неприхотливых и грубых зрителях неописуемый восторг, выражавшийся в громком хохоте и всяких восклицаниях поощрительного свойства. Развлекались еще следующим образом. Устраивали из дерева манекен (la quintaine), грубое подобие человеческой фигуры, и втыкали его в землю, а потом метали в него стрелы. Это было одним из любимых занятий и нередко устраивалось на замковой площади, чтобы позабавить господ. Б иных местах игра эта была даже чем-то вроде феодальной повинности. Развлекались петушиными боями, для чего предварительно натирали бойцов чесноком; чеснок ел им глаза, и бойцы с яростью бросались друг на друга; развязка этой забавы была кровавой и доставляла зрителям также огромное удовольствие. Устраивались бега, причем участвующие в них должны были залезать в мешок; мешок завязывался или у бедер, или вокруг шеи; находясь в таком заключении, состязавшийся должен был добежать до условленного места, причем большей частью, конечно, падал, барахтался в мешке и тем вызьшал громогласный хохот. Была в ходу и такая игра. Ставили два высоких ящика: в один насыпали сажи, а в другой муки; состязающиеся должны были вскарабкаться наверх, до особой доски, но последняя при малейшей неловкости очень легко перевертывалась, причем добравшийся до нее падал в ящик; случалось так, что один вылезал из ящика весь черный, а другой - напротив - весь белый. Зрителями последних двух забав бывали и господа.

Настоящим праздником для обитателей деревни был приход в замок жонглеров-скоморохов, музыкантов и певцов. Они останавливались проходом в деревне и показывали здесь свое искусство: удерживали на себе в равновесии какой-нибудь предмет, представлявший для этого большие затруднения {например, меч, колесо), танцевали с мечами под звуки волынки, показывали дрессированных медведей, обезьян и лошадей, выделывали сами всевозможные хитрые штуки. Особенно часто стали они заглядывать в деревни с ХШ столетия, когда против них было начато целое гонение ввиду того, что их шутки и песни не всегда были благопристойны; и вот, гонимые из городов, они бродили по дорогам и питались чем Бог пошлет, не гнушаясь и теми скудными подаяниями, которые выпадали на их долю со стороны деревенских жителей, необыкновенно падких до всяких зрелищ, но - по понятной причине - довольно скупо вознаграждавших за них. Заберется захожий балагур на подмостки, тут же ему устроенные, и потешает своими рассказами весь собравшийся люд, возбуждая бесконечный хохот. Длинноволосый, в красном кафтане, с арфой, скрипкой, волынкой или тамбурином в руках, он становился душой общества, среди которого появлялся. Чего только не приходилось им испытывать во время своих странствований! Неожиданность тех перемен, которые приходилось переживать им, прекрасно отразилась в следующей средневековой сказке. Промаявшись целый день, какой-то жонглер был застигнут ночью в глухом месте. Добрел он до одинокой хижины и стучится в нее. Дверь гостеприимно открывается. Оказывается, что в хижине живут две старухи, которые и соглашаются пустить к себе на ночевку усталого жонглера. Но бедняга и не догадался, к кому он попал: старухи были колдуньями. Ночью они превратили жонглера в осла. Превращенный в осла, жонглер сохранил свои прежние способности, т. е. изобретательность на разные ловкие штуки.

Старухи показывали его желающим за деньги и нажили себе большое состояние. В ту пору почти в каждом замке держали ради забавы каких-либо дрессированных животных - и вот один богатый человек за большие деньги купил у старых волшебниц нашего жонглера-осла, Старухи были добросовестными продавщицами и советовали покупателю держать свою покупку подальше от пруда или реки, вообще от большого водовместилища: вода, говорили они, лишит его способностей, как только он выкупается в ней. Новый хозяин превращенного жонглера держал его под хорошим присмотром. Но как-то раз, по оплошности приставленного к нему сторожа, осел вырвался из своего стойла, со всех ног понесся к ближнему пруду, бросился в воду и вышел из нее в своем прежнем облике: вода разрушила силу чародейства. Вернув себе свой прежний человеческий образ, он стал повсюду рассказывать о своем замечательном приключении. Слух о нем широко распространился и дошел до папы: волшебниц арестовали, заставили сознаться в своем проступке и, конечно, сожгли на костре. В самом рассказе; нами только что переданном, есть такое место, которое указывает на происхождение рассказа: об этом событии, говорится там, рассказывает сам жонглер. Несомненно, и вся эта сказка была придумана каким-нибудь жонглером и может служить образцом их повествований. Слушались рассказы и в таком роде. Богатый крестьянин женился на дочери бедного рыцаря; брак оказался несчастным, и жена ожидала только удобного случая, чтобы избавиться от своего мужа. Как-то через ту деревню, в которой они жили, проходили посланцы короля. Дело в том, что королевская дочь заболела, и король отправил их на поиски искусного врача. Жена нашего крестьянина заявила им по секрету, что ее муж обладает замечательным врачебным талантом, но отличается при этом одной только странностью, которую следует иметь в виду, разговаривая с ним: он не только не согласится лечить, но даже и не сознается в том, что умеет лечить, пока не побьют его основательно палками. Ничего не подозревавшего мужика схватили, связали по рукам и по ногам и повезли к королевскому двору. Как только привезли его во дворец и предложили ему, после обстоятельного доклада, сделанного на его счет королю, лечить

королевну, он, разумеется, отказывается и заявляет, что век свой не занимался лечением. Его бьют. Тогда он соглашается поневоле исполнить поручение и, по счастливой случайности, лечит необыкновенно удачно: королевская дочь выздоровела, Казалось бы, что на этом сказка и кончается. На самом деле конец ее совершенно неожиданный. Уверившись в громадном таланте крестьянина-врача, его удерживают при дворе, чтобы он мог приносить пользу всем нуждающимся в его искусстве. Больные идут толпами к модному врачу, он отказывается и всякий раз принуждается к делу тем же самым суровым, но испытанным средством.* Но надо полагать, что эта сказка рассказывалась скорее в замке или на городской площади, чем в деревне: как ни были бесшабашны, беззастенчивы бродячие балагуры, у них было, конечно, настолько такта, чтобы не высмеивать мужика перед мужиками. Перед ними, надо думать, он рассказывал такие анекдоты, в которых выставлялись страдающими люди других сословий, а мужик торжествовал. Ясное представление о подобных рассказах может дать содержание одного средневекового немецкого стихотворения. Действующими лицами в нем являются: крестьянин, священник, выборный староста и господский управляющий. Бедный крестьянин теряет единственного своего вола. Взваливает он себе на плечи кожу павшего вола и, грустный, отправляется в ближайший город на ярмарку, чтобы продать ее там за сходную цену. Кожа продана за недорогую цену, и крестьянин возвращается домой. По дороге он совершенно случайно находит большой клад и наполняет свой мешок найденными монетами. Вернувшись домой, он хочет узнать, сколько мер составят найденные им монеты, и посылает своего сынишку к управляющему за мерой. Управляющий полюбопытствовал, зачем понадобилась крестьянину мера, а крестьянин проболтался, но при этом солгал, объявив, что монеты получил на ярмарке за проданную там воловью кожу. Поверил управляющий рассказал об этом священнику и старосте. И вот все трое убили своих волов и повезли на ярмарку воловьи кожи. Нашлись охотники, прицениваются, но не верят ушам своим и широко раскрывают глаза на продающих: последние запрашивают такие цены, которых никогда не бывало. Дело доходит даже до ссоры и до драки. Трое наших продавцов привлекаются к суду и оставляют воловьи кожи в городе в залог того, что явятся в суд в назначенное время. Вернулись они домой и первым делом накинулись на мужика, которого считали главной и единственной виной своих бедствий. Мужик и на этот раз перехитрил их. Когда они погрозились убить его, он показал им трубу и заявил при этом, что она воскрешает мертвых: стоит протрубить, и мертвецы оживут. Изумились сельские сановники, отобрали у мужика его трубу и задумали испробовать ее чудесное действие на своих женах: умертвили их - и давай трубить! Воскресения, однако, несмотря на все их усердие, не последовало. Тогда пошли они снова к мужику. Тот принял смиренный вид и признал себя достойным смерти: «Вяжите, - говорит, - меня веревками, кладите в бочку и скатывайте в воду». Герои наши связали мужика, положили его в бочку и докатили последнюю до самого берега реки, как вдруг крестьянин говорит им, что дома у него остались в ларе деньги, на которые он и предлагает им выпить. Обрадовались приятели, оставили бочку, как была она, у берега, а сами побежали в деревню. В это время проходит мимо бочки свинопас и диву дается, зачем это мужик лежит в бочке, да еще связанный. Хитрый крестьянин объявляет ему, что односельчане хотят выбрать его в старосты, он не желает этого, и они хотят силой заставить его подчиниться общей воле, потому и поступили с ним так сурово. У пастуха возникла мысль, не воспользоваться ли случаем, не влезть ли самому в бочку: ведь, может статься, и его сделают старостой? Он освободил крестьянина, попросил связать себя и протолкнуть в бочку. Крестьянин с большой охотой исполнил просьбу своего неожиданного избавителя. Только что произошло все это, как к берегу подбегают три вышеупомянутых лица: они, по-видимому, не нашли в хижине крестьянина того, что искали в ней, и начали сталкивать бочку в воду, предполагая, что в бочке находится их недруг. Заключенный в ней пастух кричал что есть духу о своем желании быть старостой, но его не слушали и дружно скатили бочку в воду. А крестьянин сделался свинопасом и жил себе припеваючи. В пересказанном произведении чувствуется грубый, но все же сильный и смелый юмор. Такие рассказы были во вкусе толпы и вызывали у нее самый искренний смех. Большинство рассказов, сочинявшихся или распространявшихся бродячими рассказчиками, отличались крайней резкостью, распущенностью; странствующий жонглер невысокого разбора не скупился ни в сюжетах, ни в выражениях перед своими слушателями, лишь бы заработать от них что-либо. За описанными забавами время летело незаметно.

Солнце совершило уже большую часть своего пути и ста

ло клониться к западу. Рассказчик, утомленный продолжи

тельной работой, куда-то

скрылся. Замок ярко оза

рен красноватыми кос

венными лучами вечер

него солнца. Спустился

подъемный мост, и изпод ворот замка вышло

веселое общество, с вла

дельцем во главе. До сол

нечного захода остава

лось немного времени;

владелец замка со своей

семьей и многими гостя

ми решили воспользо

ваться этим временем

для прогулки по живо

писному берегу реки,

предполагали заняться в

удобном месте и рыбной ловлей. Их сопровождают лица, которые несут необходимые приборы. Красивую картину представляет все это общество, спускающееся с замкового возвышения. Навстречу ему отправилась большая группа крестьян и крестьянок: некоторые из них хотят воспользоваться благоприятным случаем и обратиться к своему господину с просьбами, другие идут посмотреть и послушать. Почти у самого спуска с горы от группы крестьян отделилась красивая, цветущая девушка в сопровождении своей матери, Она обратилась к своему господину с просьбой о дозволении ей вступить в брак с молодым человеком, живущим в другой сеньории, т. е. зависящим от другого господина. Вопрос серьезный, решение которого всецело зависело от господина. Он мог совершенно не разрешить женитьбы, мог поставить какие угодно условия. Ответ господина решал все в тех случаях, когда желающие вступить друг с другом в брак жили в одной и той же деревне или в двух деревнях, принадлежащих одному и тому же господину. Но в данном случае дело усложнялось вопросом о детях, которые родятся от предполагаемого брака: кому будут принадлежать они, которому из господ, господину жениха или господину невесты? Вопрос этот решался различно: большей частью дети делились поровну между господами; если рождался только один ребенок, он становился собственностью господина матери, но в таком случае господин отца получал известную сумму денег; бывало и так, что взамен выдаваемой замуж в другую сеньорию девушки ее господин получал из той сеньории другую девушку. От XII века сохранился интересный документ, имеющий ближайшее отношение к вопросу, интересующему нас. Случилось так, что крепостной одного парижского аббатства (Saint-Magloire) женился на девушке, жившей в одной из королевских деревень. Аббат поднял по поводу этого брака формальный вопрос и заявил, что аббатство не желает терпеть никакого убытка. Чтобы прекратить возникшее дело, король Людовик VII подписал документ, признавший необходимость раздела детей от этого брака между королем и аббатством. В одном хозяйственном инвентаре, относящемся к эпохе крестовых походов, слуги и горничные записаны вперемешку с домашними животными и даже с хозяйственными предметами (вилами и носилками), что прекрасно характеризует взгляд на крепостное право в то время. Нет ничего удивительного, если, при таком взгляде, сеньоры позволяли себе всевозможные и подчас возмутительные поступки с населением принадлежащих им деревень. Девушке, обращавшейся к своему господину с просьбой о разрешении брака, приходилось трепетать не на шутку.

Девушка получила

желаемое разрешение

и, благодарная, с разго

ревшимися от волнения

щеками, пала к ногам

своего господина. Пос

ле этого господин обра

тился к одной из сопро

вождавших его моло

дых особ, наследнице

богатого лена, находя

щегося на его земле, и

сказал ей: «И вам, таdemoiselle Иоланда, следует выйти замуж; я уже предложил вам трех молодых людей, красивых, рослых, сильных, прекрасно владеющих оружием и отличившихся на турнирах; решайтесь скорее, выбирайте любого, и полно плакать! Вам хочется выйти замуж за своего красавчика - знаю, знаю… Он - милый юноша, но слишком хил, слишком деликатен. Он и двух раз в своей жизни не бывал на больших кабаньих или волчьих охотах. Он всегда в залах с дамами, среди ширм, у печей; он не мог бы как следует держать ваш феод, наиболее важный из находящихся на моей земле, а это было бы вредно и для вас, и для меня; я вам - то же, что отец». Опечалили эти слова прекрасную Иоланду, она снова заплакала и, может быть, позавидовала крестьянской девушке, только что получившей разрешение на брак.