Мнимые люди

Белоусов Андрей Константинович

А выражающее добродушие, и располагающее к себе лицо Анатолия Степановича, превратилось в жёсткую, если не сказать жестокую маску. Покрытое клокастой бородой со следами опалин, оно осунулось, приобретя землистый оттенок, щёки впали, натянув кожу по всему лицу, превратив некогда румяное и пухлое личико, в подобие черепа.

Длинные, кудрявые волосы, облепляли его круглый череп, вымоченные под дождём настолько сильно, что стоило Анатолию Степановичу повернуть голову, как капли воды веером срывались вниз.

Но самым главным, в лице нового Анатолия Степановича, были глаза. Не чета, тем прежним,

добродушным, ласковым и светящимся неким внутренним светом. Нет. Сейчас эти глаза, смотрели на мир с хладнокровным равнодушием. Словно два клинка, сотканные из мрака, они пронзали человека насквозь, заглядывая в самую душу, чтобы затем подчинить себе эту самую душу. Со змеиной бесстрастностью гипнотизировали они человека подавляя волю. И ничто человеческого в этих глазах уже не было. В них был только холод и гордая надменность человека, отыскавшего свой смысл жизни и не мечущегося более по этому поводу, что свойственно многим живущим на Земле.

Холодный расчёт и логический склад ума не затуманенный чувствами и эмоциями, вот та взрывная смесь, что делает человека безжалостным, беспринципным и стремящимся к цели любой ценой… Не путать с маниакальной безжалостностью и беспринципностью — там одни чувства и ни капли ума.

Свернув карту, Анатолий Степанович подхватил переносной блок рации и подался прочь из импровизированного убежища. Выйдя к своим, командир критично оглядел вновь собранный гарнизон, и вполне удовлетворённый, швырнул рацию одному из подчинённых:

— Захвати, пригодится. — Потом оборачиваясь к старшине Белых, сказал. — Выступаем через пять минут. Больше тянуть нельзя. А вы, — командир обратился к рядом стоящим младшим офицерам, — захватите корм и боеприпасы и соединяйтесь с основной группой. И пошлите вперёд «вестника», пусть передаст: «Троян выполнил свою работу. Всё идёт по плану». — Кивнув, подчинённые растворились во тьме.

Когда же всё было готово к марш броску…

— Вперёд, пошли! — скомандовал бывший Феоктистов и бодро зашагал по руинам, некогда величественного города.

* * *

Сквозь дождь и ветер, продирался гарнизон к пункту назначения, ведомый в полной темноте, своим командиром — Феоктистовым Анатолием Степановичем. И что-то было жуткое и нечеловеческое в той процессии, растянувшейся на несколько метров. Подобно призракам, кавалькада «людей», не шла, а летела во мраке ночи. Ловко уклоняясь и обходя преграды, никто из них за весь проделанный путь, не потерял ориентации, не заблудился, не оступился и вообще не издал не единого шороха, могущего перекричать монотонный шёпот нескончаемого дождя. Люди двигались в абсолютной темноте и никто из них ни разу не перемолвился хоть словечком, не включил фонарь или попытался закурить. Подобно многоногой и многорукой змее, не знающей усталости и страха, летел гарнизон сквозь ночь к расположению полковника Рыкова, чтобы влиться в его ряды и дать отпор врагу.

Почуяв людей, командир приказал включить портативные фонари, дабы не привлекать к себе внимания, и чутьё в очередной раз не подвело Феоктистова. И где-то уже через двести метров гарнизон окликнули, ослепив ярким светом прожекторов:

— Стой, кто идёт?!

— Свои, — хмуро возвестил Анатолий Степанович.

— Ах свои

значит, ну что ж. Ща посмотрим, что за свои. На восходе солнца…

— Враг наступает, — всё так же хмуро, продолжил фразу, Феоктистов, жмурясь от яркого света прожекторов. Странная фраза, была паролем, который знали только офицеры, да и то не все. Сделали так, чтобы не допустить проникновения «мима-диверсанта». Хотя многие утверждали, что введения пароля, довольно глупая затея.

— «Стрела» — то ли вопросительно, то ли утвердительно, сказали на другом конце.

— Угадал.

— Бля! Ну наконец-то, — обрадованный крик. — Мы уж вас заждались. — И потеплевший голос неизвестного, перейдя с официального тона, на дружественный, предложил. — Давай братва, заваливай к нам. Продрогли небось, замёрзли? Ну ничего, сейчас мы вас родненьких обогреем, напоим, накормим и спать уложим. — И взрыв хохота пронёсся по рядам часовых.

Вымученно улыбнувшись, Анатолий Степанович, показав гарнизону, следовать за ним, ступил на подконтрольную территорию полковника Рыкова.

— С прибытием товарищ капитан. — Отдавая честь из укрытия, навстречу Феоктистову, вышел молоденький сержант, и судя по голосу, в роли юмориста выступал именно он. — Слышали, что вы с «мимами» сцепились… А какие они, товарищ капитан? Вы видели их? — не скрывая своего интереса, тараща глаза, спросил сержантик.

«Эти глупые и наивные глаза, — с усмешкой про себя подумал Феоктистов, разглядывая молодого, ещё не нюхавшего пороха, вояку. — Глупая наивность, свойственная молодости. Молодость выросшая на боевиках с героями одиночками».

Для этого молокососа, война ещё была овеяна глупой романтикой. Нечтом, что могло скрасить его обыденную и, как ему казалось, скучную жизнь, где он был как все — серой массой. А молодая буйная голова стремилась к действию, подвигам, свершениям могущими изменить мир. И пока он находился в собственном мирке, окрашенном радужными красками, этот сержантик считал себя героем — «рубахой парнем» — человеком, без которого эту войну, ну просто невозможно выиграть. Он был полон сил, весел и в меру гордлив. И несмотря на погодные невзгоды и бытовые неудобства, внутри этот молокосос был счастлив так, что дрожь била нетерпения. Как же? Его первый в жизни бой и он будет убивать. Убивать этих подлых и мерзких тварей, которых ещё и в глаза-то не видел, но уже явственно представлял себе, как он, словно новоявленный «Рембо» косит их, налево и направо, спасая товарищей ценой своей жизни. А в конце, его, чуть живого, еле передвигающего ноги от усталости; всего в грязи и с чужой кровью на лице, восхваляют как героя, качают на руках, а командование представляет его к награде, вызывающую зависть у соплеменников.

Анатолий Степанович, с полвзгляда определил характер и типаж молоденького, бравого сержанта.

«Ничего, жалкий человечишка. Скоро, скоро ты узнаешь, что такое война, на самом деле, — думал Феоктистов, с отвращением глядя на лучезарное лицо мальчишки. — Ты окунёшься в жестокие реалии с головой и познаешь на собственной шкуре, хлебнув сполна собственной кровушки — это я тебе обещаю. А пока…».

Анатолий Степанович положил свою руку на плечо сержанта и проникновенно заглядывая тому в глаза ответил на вопрос: