Мне отмщение
Шрифт:
И, словно бурдюк, из которого выдернули пробку, Рабаб опять залилась слезами:
– Убии-лии ма-амууу... Мы ее с Залимом хоронили вдвое-ееем... Едва обрывок ковра нашли-иии, чтоб заверну-уууть... все покрали, сукины де-ееети-иии...
Узза вздохнула и раскрыла объятия. Бедуинка упала ей на грудь, носом прямо в шелковые складки абайи, и принялась жалобно подвывать:
– А еще они обзывают матушку покойную распутнице-еей... подлю-уууки-иии... И меня тоже обзывают разврааа-аатно-ооой...
– Не за что, а зачем, - задумчиво поправила плачущую бедуинку Узза.
Та снова выжидательно затихла.
– За тем, чтобы тебя кади велел либо камнями бить, либо из города гнать, - со вхдохом, как несмышленой, пояснила богиня и жалостливо погладила вздрагивающую от рыданий спину Рабаб.
– Точно, - неожиданно внятно и трезво отозвалась та и подняла голову.
– Приходили ко мне уже от кади - с вызовом... А я-то думала, они жалобу мою хотят рассмотреть...
Все так же задумчиво поглаживая женщину по спине, богиня кивнула:
– Эдак, Рабаб, сыновья Дарима на пару с кади доведут тебя до смертной ямы на окраине города...
Та затряслась, как тамариск под ветром, и испуганно заглянула богине в лицо:
– Что же мне делать, о Всемогущая?..
Узза снова кивнула собственным мыслям и ответила:
– В городе властвует сила печатей, о Рабаб. В Нахле я тебя от зла не укрою - старая Узза бессильна там, где ходят по новой вере...
– Но...
– Слушай меня, о женщина, - вдруг очень строго сказала богиня.
Отступила на шаг. И подняла темную, длинную ладонь:
– Слушай. У тебя есть два пути, о Рабаб. Ты можешь повернуться спиной к бедствиям, взять своего раба и уехать куда глаза глядят - прочь от Нахля, прочь от могилы матери. Я дам тебе много еды, верблюда и коня, и джинны из моих слуг проводят тебя до места, которое ты выберешь своим домом.
– Ни за что!!!
– трясясь от ненависти, выкрикнула бедуинка.
– Я разорву этим ублюдкам горло зубами! Я вырву их печень и буду танцевать с ней, подобно Хинд, вспоровшей брюхо Хамзату! Скажи, что этот путь не единственный, о могучая! Я жажду мести! Чего стоит жизнь, такой, как я - нищей и оплеванной! Я умру, но убью их! Убью! Убью! Убью!!!..
Последние слова Рабаб выкрикивала, топая ногами и задыхаясь от горячей, рвущей глотку ярости.
А когда осипла и прооралась, поняла, что Узза стоит над ней черной тенью, а вокруг мертво свистит ледяной ветер.
– Я сделаю по твоему слову, о женщина, - наконец, откликнулась богиня - ночным, холодным голосом.
– Ты отомстишь.
– Но как?..
– все еще задыхаясь от азарта ярости, воскликнула Рабаб.
– Я пошлю того, кто отомстит.
– Ангела?
– счастливо вспыхнула
– Ангела, - кивнула высокой черной короной богиня.
– Ангела-истребителя.
Бедуинка заломила руки и со счастливой улыбкой упала на колени.
Узза коротко глянула в непроглядную темноту неба, кивнула собственным мыслям - и исчезла.
Возвращались они глухой ночью, в карван-сарае уже потушили огни - ну так, только костерок из кизяка у ворот потрескивал, а вокруг жались невольники с дешевыми копьями.
Рабаб с Залимом прошли мимо них, не оглядываясь - прямо в свой закуток с левой стороны, третья занавеска по галерее. Во дворе чернильной лужей плавала тьма, из глубокого лаза в подземный зал, где спали рабы и верблюды, доносились вздохи и усталое поревывание скотин. Бедуинка мысленно подсчитала оставшиеся дирхемы в рукаве: эх, если этот ангел задержится, деньги иссякнут, и придется съезжать вниз, к животным и чужестранцам, прямо под глаза здоровенной статуи ханаттийского бога с добрым сонным лицом и в высокой короне.
Занятая такими мыслями, она переступила одеяло, на котором обычно спал зиндж, и нырнула под занавеску. Когда Залим схватил ее сзади, Рабаб сначала не поняла, что происходит. Зиндж, тяжело дыша, повалил ее на войлок и принялся задирать платья.
– Ты что делаешь...
– допищать она не успела - лапища зинджа с силой вдавила лицо в вонючую подстилку.
А потом он стукнул ее по затылку - чем, не видела, Залим пыхтел сзади - перевернул на спину и взгромоздился всей тушей. Широкая потная ладонь стискивала и губы, и нос, Рабаб задыхалась, мыча и обреченно постанывая. Вонзил зиндж так, что бедуинка закричала сквозь липкие толстые пальцы.
Залим принялся с силой пихаться между ног, и тут за занавеской замелькали огни и закричали люди. Рабаб радостно замычала и заизвивалась, раб с руганью выпростался и принялся подыматься.
В комнатушке разом стало светло и шумно, и на лицо бедуинки пролилось что-то горячее. Из горла зинджа торчал длинный ноконечник дротика:
– Подлый раб!
Рабаб вздернули на ноги, сунули в лицо факел, содрали с плеч абайю и покрывало, жесткая рука растрепала волосы.
– Что вы...
За спину и локти сунули палку, факел по-прежнему слепил глаза и обжигал лицо. Знакомый старческий голос проблеял:
– О распутница! Ты взяла в любовники чернокожего раба! О стыд! О позор ашшаритов!
– Да как вы...
Ей хлестко ударили по губам - ладонью плашмя, не для боли, так, для порядка. И голос старшего Даримова сыночка - чтоб у тебя глаза повылезли, о Сайф!
– торжествующе загудел: