Мне отмщение
Шрифт:
Пот капал с их лбов и бород, они стонали и пытались молиться.
И никто из четверых не решался поднять взгляд к ступеням масджид.
Потому что на древних плитах, взятых из старой каабы - настолько древних, что резьба с изображением Длани Воздаяния уже почти стерлась - стояла Она.
Манат возвышалась над толпой, красные глаза на длинной псиной морде равнодушно созерцали простертых людей.
Наконец, Богиня легонько повела когтистой рукой.
Вперед выполз на коленях чайханщик, приник серой чалмой к нижней
– О Могучая и Справедливая! Твой приказ исполнен!
– Я знаю, - гулко отозвалась Манат и ощерила длинные острые зубы.
– Тарик с отрядом счастливо достиг Нахля. Радуйтесь!
Площадь всколыхнулась: люди разом подняли лица, вскинули руки и древним, заученным жестом провели ладонями по лицу.
– Глупые солдаты, служащие глупому халифу, найдут в Таифе лишь ветер! Радуйтесь!
Площадь всколыхнулась снова.
– Лжесвидетели, убийцы словом, убийцы по соучастию - схвачены! Радуйтесь!
Площадь снова вскинулась - и опала.
Манат оглядела ковер из спин у своих ног.
– Начинайте, - кивнула она огромной остроухой головой.
К Батталю подошли первому. Увидев в руках у чайханщика здоровенную медную чашку и наточенную джамбию, бедуин попытался отползти, но его придержали за веревки.
– За что?!
– взвыл он.
– А ты не понимаешь?
– искренне удивился чайханщик.
– Зачем клялся - жертва у жертвенника, жертва у жерственника?.. Вот жертва у жертвенника, о глупец! Вот ты - жертва. Вот перед тобой Наилучшая Госпожа. Вот нож, вот чаша. А то, что в Таифе было - разве то жертва? То было исполнение приговора, по вашему шариатскому закону вынесенное...
Батталь тоненько заскулил, не отпуская глазами лезвие.
– Это хорошо, что ты сознаешь свою вину, - успокоительно похлопал его по плечу один из державших веревку.
– Легко через Мост Лезвий пойдешь...
Манат степенно кивнула, подтверждая его правоту - чем сильнее покаешься, тем легче путь на Ту Сторону, это истинная правда...
– Не бойся, не бойся, все будет хорошо, - улыбнулся старичок, показывая беззубые десны.
– Все будет хорошо...
Батталя взяли за подбородок и далеко запрокинули голову.
– Лжесвидетелю - смерть!
– выдохнула площадь.
Чайханщик сделал на горле человека глубокий надрез и быстро подставил посудину.
Вскоре на ковре остались четыре трупа. Манат осушила последнюю чашу.
И пролаяла над толпой:
– Отнесите тела на холм, в старую каабу, их обглодают звери и ветер. С мертвецами положите все неправедно нажитое имущество, подаренное глупым халифом. Налагаю заклятье - это золото не достанется никому из живущих. Справедливость восстановлена. Радуйтесь!
И площадь снова вскинулась и опала в благодарных поклонах.
На помосте во дворе бойко играли музыканты: один бил в дарабукку,
4
Цит. по "Жизнеописание доблестной Фатимы". Москва, "Наука", 1987.
Сайф ибн Дарим стоял на террасе и счастливо пошатывался от выпитого. Парчовый лиф сполз с одной из смуглых грудок певицы, обнажая розовый сосок.
– Вах, роза, вах, роза садов, черноокая гурия рая!
– зацокал языком почтенный Марзук, содержавший этот просторный дом у базара.
Девица развела руки и затрясла выпуклым животом с прекрасными складками - золотые динары, нашитые на пояс прозрачных шальвар, призывно забрякали.
– Клянусь разводом моих жен и освобождением моих рабов!
– воскликнул Сайф ибн Дарим.
– Я войду к этой женщине!
– Динар на поясок, - умильно улыбнулся господин Марзук.
– Иии-ик...
– счастливо икнул Сайф.
– Непременно!.. Еще вина! И несите же, наконец, сочных, жареных цыплят!..
Его снова шатнуло.
– Я должен облегчиться, - строго сказал бедуин сам себе и принялся задирать подол рубахи.
– Эй, братец!
– окликнул его из глубины дома младший, Гитриф.
– Ты теперь большой человек, шейх благородных бану килаб! Разве можно такому благородному, обладающему имуществом мужу мочиться на землю? Вели подать себе таз, как то делают образованные люди из города!
– А и правда!
– обрадовался умному совету Сайф.
– Несите посудину!
И, покачнувшись, сильно махнул рукой - кстати, зря, чуть с террасы не рухнул.
С медным тазом уже ковылял один из бану килаб - старик хромал, припадая на высохшую ногу, с выражением крайней преданности на лице.
– Живей, калека!
– рявкнул второй брат, Харис.
И облизнул выпачканные в мясном соусе пальцы.
Когда бедуин с тазом подковылял под самую террасу, стало видно, что это вовсе не старик - просто худой, оборванный человек с голодными глазами. Он встал на колени перед сыном Дарима и, преданно сверля Сайфа глазами, приподнял таз.