Мне 40 лет
Шрифт:
— Не трожь, гражданин начальник, мово Ванюшу! — заголосила толстая тётка в кримплене и золоте.
— Сделаю я тебе, птица, небо в мелкую клеточку, высоко не полетаешь, — ответил следователь.
Всё бы ничего, но Ванюша, находящийся в розыске, сделал неосторожное движение в мою сторону, точнее, в сторону двери, у которой я стояла. И вся опергруппа бросилась на него — не дай бог, зазнобу начальника поцарапает.
— Видите, тут опасно. Будете сидеть в машине, я не имею права рисковать, — сказал следователь. И больше ничего, кроме ночного Ясенева и подобранных на дороге пьяных, мне не обломилось. Малый он был неразговорчивый:
Сдуру я дала пьесу «Уравнение». На следующий день он привёз её обратно и был очень холоден.
— Пьеса ваша не понравилась, и вообще от вас подальше надо держаться. Вы если так про милицию всю правду напишете, не только вам голову сшибут, но и всем консультантам. Мы там все до кишок повязаны, выйти из игры можно только трупом. И прошу о том, что я вам показывал ночное дежурство, особенно не распространяться, у меня дети.
По статусу я была домохозяйка, пописывающая пьески.
Поэтическая карьера подходила к финалу. Сначала всё было красиво, я участвовала в поэтических вечерах и, видимо, мило смотрелась. Потом меня напечатали журналы «Москва» и «Новый мир». Это было к восьмому марта в женской подборке-резервации. Но там отделы возглавляли интеллигентные поэты Анатолий Парпара и Евгений Винокуров. Следующим этапом была публикация нескольких стихов в альманахе «Поэзия», где помощник главного редактора отчётливо заявил, что печатал не за стихи, а потому, что я ему нравлюсь, и чтоб со встречей не затягивала. У меня глаза на лоб полезли.
С капиталом публикаций я стала участницей Совещания молодых писателей, на котором услышала массу партийной галиматьи и получила рекомендацию на издание тоненькой книжки в издательстве «Молодая гвардия» в серии типа «Молодые голоса». Казалось, всё шло по нотам, опровергая общие правила: я не написала ни одной строчки про любимую родину, Байкало-Амурскую магистраль и не имела покровителя. Окрылённая, подошла в ЦДЛ к столику, за которым сидел главный редактор издательства «Молодая гвардия» господин Кузнецов в компании знакомого мне немолодого грузинского поэта-переводчика.
— Никак не удаётся застать вас в издательстве, у меня рекомендация Совещания молодых писателей. Когда бы я могла принести её вам вместе с рукописью? — извинившись, спросила я.
— Сядь, — сказал господин Кузнецов, краснорожее существо не юного, но комсомольского разлива. — Водки тебе заказать?
— Нет, спасибо. Я не пью.
— А ещё чего ты не делаешь? — спросил господин Кузнецов, подробно разглядывая меня.
— Я хотела бы получить ответ о том, когда вы меня примете.
— Издаться хочешь в моём издательстве? — осклабился он.
— Хочу.
— А знаешь,
— Не знаю.
— Все девочки сначала проходят через мою постель. Не устраивает? Да ты сразу ответа не давай, сразу все ерепенятся, ты походи, подумай.
Грузин сидел бордовый как вишня. Я встала и вышла. Через неделю я встретила в ЦДЛ этого грузина.
— Ужасная история, — сказал он. — Он просто свинья. С каким бы удовольствием я дал ему по морде, но у меня сейчас у самого толстая книжка выходит в «Молодой гвардии», я её столько лет ждал.
Жаловаться было некому. Рекомендация совещания канула в небытие. Так что официальной поэтессой я тоже не стала.
В Литинституте у меня была замечательная подруга, назовём её Лариса. Она тоже была матерью двух детей и успевала ещё работать в двух местах. Дети росли кое-как, Лариса жила на постоянном военном положении. Она была из маленького городка, откуда привезла мать, шуструю старуху-садистку, самозабвенно доводящую очень выдержанную Ларису до истерик. Муж, не зарабатывая денег в принципе, сражался против Ларисы вместе со своим родственным кланом, в состав которого входили три сестры бульдожьей внешности. Что до него самого, то я убила бы такого через день общения и даже не считала бы обидным после этого тюремное заключение.
Лариса, изнемогая, тащила на себе эту семейку делово и финансово, писала рассказы, играла на фортепьяно, помогала друзьям и даже умудрялась хорошо выглядеть. Все мои попытки вмешаться в её жизнь и там подправить эффекта не давали. Я лезла со знанием человеческого материала, а там лязгали железные челюсти и крутились тупые шестерёнки. Жестокость, допустимая там в ежедневном быту, ошеломляла. Казалось, люди просто подписали социалистические обязательства уничтожать друг друга всеми способами. Лариса ненавидела тексты Петрушевской, говорила: «Какие там художественные открытия? Я это каждый день дома вижу».
Лариса была очень цельным, очень трогательным и незащищённым человеком. Из всех подруг, с которыми разошлись пути, я жалею только о ней. Мы вместе ходили по литературным конторам и собирались завоёвывать столицу. Вместе начали создавать компанию молодых драматургов, когда в маленький особнячок на Герцена созвали богемный молодняк и сказали: «Селитесь, размножайтесь!». Мы, дураки, поверили. Собрались представители всех муз, все, кто сегодня воюет и дружит, кто уехал и ушёл в бизнес. Территория была поделена на цеха: поэты и прозаики собирались для чтения стихов, художники — вешали картины, а мы срочно запустили репетиции нескольких спектаклей. При этом, если не хватало актёров, драматурги играли друг у друга. Лариса имела актёрское образование и была очень хороша в моей пьесе.
Кайф длился не больше месяца. В один прекрасный день нас просто не пустили внутрь, молодой человек в костюме и галстуке вышел на улицу к недоумевающей толпе и сказал: «Наверху деятельность творческого центра признана нецелесообразной».
И мы остались на скамейке с традиционным «Что делать?» на лицах. Но уже сколотилась компания, и не верилось, что вышвырнутые пинком молодые деятели культуры заплачут и разойдутся по домам. Пошли в секцию драматургии Союза писателей и сказали: «Вот, мы студенты Литинститута, сплошные гении, у вас тут столько места пропадает, пустите нас репетировать пьесы».