Мне 40 лет
Шрифт:
Я написала пьесу. Принесла её молодому человеку, назначенному редактором. Он прочитал и важно сказал:
— Ну это совершенно невозможно, это сыро, надо над этим серьёзно поработать. У вас середина рассыпается и финал никакой. По сути дела, у вас нет финала. И язык героев… Слушайте жизнь, учитесь писать у неё. Сократите первый акт и выведите второй на более высокую ноту. Жду новый вариант. С новым названием.,
Я вышла из его кабинета совершенно ошарашенной. Фразы совершенно ничего не означали. Ни на один конкретный вопрос он ответить не мог, да и не силился. Я решила, что он полный идиот. Но с текстом что-то
— Вот видите, какая конфетка получилась после того, как вы учли все мои замечания. Как приятно работать с талантливым автором, — сказал он, улыбаясь комсомольской улыбкой.
Пьесу поставили шесть театров, о ней было много написано. Я получила тысячу пятьсот. Больше ни одной моей пьесы союзное Министерство культуры не купило, каждый раз, когда коллегия голосовала «за», Мирский отменял решение собственной властью. Поэтому одной из самых больших радостей развала Советского Союза для меня была ликвидация Министерства культуры на Арбате.
Я продолжала жить по-прежнему, но на мою сберкнижку начали приходить большие по тем временам деньги со спектаклей. Сначала казалось, что это какая-то путаница, что скоро всё заставят вернуть обратно, но постепенно привыкла. Спектакли шли на Урале и в Сибири, я их никогда не видела. Только получала письма от учителей и родителей с просьбами дать советы по воспитанию. Когда через много лет приехала в один из театров, в котором шла пьеса «Анкета для родителей», труппа очень удивилась — они думали, что мне лет шестьдесят и я величественная старушка с клюкой.
Недавно я встретила редактора, ставшего респектабельным господином и изготовляющего литературную макулатуру любовно-детективно-исторического типа. Мы уже были на «ты».
— Слушай, а помнишь, ты был моим первым редактором и наговорил какую-то галиматью о том, что всё в пьесе надо переделать. Я ведь тогда только название и поменяла, — сказала я.
— А ты что думаешь, что я читал там ваши пьесы? Да мне на всё было положить. Я вот ещё мемуары напишу про то, как был первым редактором и у тебя, и у Саши Гафина, и у Лёни Якубовича. Но они-то, в отличие от тебя, всё, как я говорил, переделывали.
Когда дети пошли в первый класс, перестало хватать времени. Я ещё была перфекционисткой, мне было необходимо видеть, что и дети у меня самые лучшие, и дом самый уютный, и муж самый достойный, и подруги самые верные, и любовники самые нежные. Казалось, что, потратив бешеную энергию, я сделаю гармоничным мир, хотя бы вокруг себя. Неотвязная Даша Волкова ещё жила у нас на голове, а мой роман продолжался. Собственно, это уже был и не роман. Нам было хорошо вместе, но отношения не подразумевали тотального контроля друг за другом, каждый имел своё пространство и дорожил общим. Персонаж не годился в мужья по обычной схеме, я не годилась в подруги по его схеме, но, сознавая несочетаемость, я все же была уверена, что придумаю форму, в которой мы сможем быть вместе. Бывают люди, возле которых мы глупеем и становимся неудачниками, бывают люди, рядом с которыми всё получается и всё не страшно. Подле этого персонажа я становилась сильной, спокойной
Это была страшная психофизическая зависимость, она даже могла бы стать унизительной, если б он, живущий в более свободном режиме, не зависел бы подобным же образом от меня. Персонажу было негде жить, он снимал квартиры. А профком драматургов объявил, что строит очередной кооперативный дом. И я недрогнувшей рукой написала заявление о том, что прошу предоставить мне однокомнатную квартиру, поскольку проживаю вместе с детьми и бывшим мужем. У меня не было ощущения, что мой брак умер, он был жив и розовощёк, Саша был замечательным отцом, но, когда на второй чашке весов появлялся персонаж, остальное казалось неважным.
Заявление отправилось в сейф, а я отправилась по-прежнему жить двумя жизнями. И всё бы ничего, но собралась комиссия, обсудила заявления на кооператив, вставила меня в первый список, и обожающая старушка позвонила обрадовать, налетев по телефону на мужа. Что уж она там ему говорила с поправкой на маразм, не знаю, но, видимо, мне хотелось побыстрей всё расставить по местам, и чего не договорила старушка, договорила я. Как всегда в подобных ситуациях, Саша сохранил ледяное молчание, а я отправилась звонить персонажу и Дашке.
— Ну ты даёшь, — сказал персонаж. — И что будет дальше?
— Не знаю, — ответила я честно.
Дашка пришла в неистовое волнение. Она была первой наперстницей моих любовных приключений, первой советчицей и первой помощницей.
И вот, через три дня после объявления мужу мы все встретились. Был литературный вечер, на котором выступали персонаж и Дашкин хахаль, фактурный режиссёр и обещающий поэт, закончивший художественную карьеру православным священником. На вечере я была в приметном туалете, персонаж провёл ладонью по изыскам кроя и сказал: «Платье Амаранты!».
Мне стало смешно, мы все тогда ходили обмотанные цитатами из Маркеса и Борхеса. Какая из меня Амаранта? Амаранта, принявшая обет молчания, и я, прощающая всё и сажающая всех себе на шею. Я, Дашка, персонаж и Дашкин хахаль долго ловили такси, чтобы доехать до тёплого места, где можно посидеть.
— Давай отойдём на секунду, — внезапно сказала Дашка упавшим голосом. Мы отошли. — Я тебе должна кое о чём рассказать. Произошла накладка. Ты только ничего не подумай, у меня с ним ничего не было, могу поклясться чем хочешь.
Я ничего не поняла, кроме того, что случилось что-то серьёзное, подошла к персонажу, сказала, что мы с Дашкой уезжаем, что позвоню. Он посмотрел на меня и сказал:
— Пожалуйста, не принимай скоропалительных решений, как ты это любишь.
— Хорошо, — пообещала я.
Мы с Дашкой спустились в метро, сели на лавочку, и она, страшно нервничая, начала излагать.
— В тот день, когда ты всё объявила мужу, я так переживала, что у меня всю ночь болело сердце. А на следующий день надо было куда-то себя деть, чтоб погасить тревогу, и я поехала к твоему. Ты же сама мне разрешила у него иногда ночевать. Мы с ним пошли в гости, там сильно напились, еле добрались обратно. Приходим, а там хозяин квартиры, говорит, мол, у меня проблемы, мне надо переночевать здесь. Ну, в той комнате, где я обычно ночевала. И мне ничего не осталось делать, кроме как лечь с твоим в одной комнате. Мы ещё выпили, я постелила себе на полу, а он заснул на диване.