Млечный путь (сборник)
Шрифт:
— Спирт убивает микробы в организме — это так, но он не может нейтрализовать яды, которые находятся в железах гадюк! Выпившие такого спирта непременно должны были пострадать! А вредные вещества, находившиеся в теле серой крысы и ее желудочно-кишечном тракте? Самое малое — они должны были вызвать у несчастных сильнейшее расстройство желудка!
Поскольку сомнения доктора не были доведены до сведения вдребезги пьяных солдат, то и никакого расстройства желудка у них не случилось. Наоборот: теперь все хотели приобщиться к находкам младшего лейтенанта Безродного и даже готовы были спозаранку
Третьего ноября Ланцева вызвал к себе начальник разведки дивизии майор Кислов. В Лоев, где находился штаб, Ланцев приехал на своем ротном газике с водителем Севой Клопом — бесстрашным вралем и бабником. До призыва в армию Сева возил начальника армейского продсклада и хорошо выглядел. Знакомые дамы не давали ему больше двадцати пяти, хотя Севе было уже тридцать восемь.
По дороге он рассказывал Ланцеву об украденных десяти банках и оставленной последней с эмбрионом.
— А вы бы не погрёбали, товарищ старший лейтенант, отведать такого спирта? Говорят, вчера исчезла и эта, последняя банка….
— Смотри на дорогу! — сказал Ланцев — от одного такого вопроса Клопа его мутило…
Приехав в штаб, он отпустил водителя: у капитана Хряка нашлись какие-то дела в соседней деревне… По царившей в штабе суматохе он понял, что ожидается наступление. Только вот в каком направлении? Неужели опять на Оршу или Могилев? Но там дивизии недавно и так наклали по полной, а ни армия, ни фронт пополнять потери в личном составе пока не собираются.
Понимая, что Кислов не обязан делиться с ротным планами командования, он скромно сидел в углу его кабинета и ждал, когда дойдет очередь и до него.
Под размеренный стрекот двух пишущих машинок он задремал и проснулся от легкого толчка в плечо.
— Заснул, старлей? Я бы и сам не прочь отхватить минуток шестьсот, да начальство не позволяет: то и дело вызывает, ставит новые задачи. Ты не прочь прогуляться по берегу Днепра? Вроде, и не сезон, а рыбы! — он покрутил головой, потом неожиданно остановился и посмотрел Ланцеву в глаза. — Не надоело воевать, старлей? У тебя ведь прекрасная гражданская специальность, не то, что у нас, бедных. Не тянет к ней? Тянет, наверное, только скрываешь. И правильно, нечего начальство в сомнение вводить, начальство не любит, когда подчиненные умнее и грамотнее его.
— Да, у нас у многих есть гражданская профессия, но поменяли на военную и ничего, служим. А почему вы спросили?
— Да начальство у нас спецов ищет по стройке и возведению заново мостов и ремонту дорог. Мне, честно говоря, неохота тебя отдавать, хотя знаю, что тебе на той работе лучше будет. Самое главное — жизнь сохранишь. Ну, что, не говорить о тебе никому?
— Не говорите.
— Спасибо. Век не забуду. А я уже забеспокоился… Ладно, служи дальше. — Он промолчал немного, сбивая на ходу головки репейника, потом сказал, как бы про себя: — И на кой ляд нам этот Гомель и Решица, будь они не ладны!
— Так значит, идем на Гомель? — догадался Ланцев.
— Я, что, сказал «Гомель»? Ну, раз сказал, значит, так оно и есть. Только теперь мы прежней промашки не допустим. Вперед разведку пошлем!
— Верное решение,
— Да какие уж тут секреты? Интенданты тылы подтягивают, штабы бумаги пакуют. По телефонам треп идет. Вообще у нас, русских, с секретами всегда была проблема. Чаще всего противник знал о них раньше нашего… Ты получишь задание от своего полкового командира: в строжайшей секретности пошлет тебя по маршруту, который уже известен немцам. Не вскрикивай. Раз наш Костя решил, значит, все правильно. Мы с ним старые знакомые еще по мехкорпусу, хотя он больше лошадушек уважает. У мотоциклов то бензина нет, то свечи барахлят, а у лошадушек всегда все на месте. Да и всадник он — любо посмотреть — картина! Недаром бабы снопами перед ним падают. Ты как насчет лошадушек? Уважаешь?
— Я-то уважаю, да народ у меня сплошь безлошадный, на лошади сидеть не умеют, не то что скакать, так что не получится из нас конницы.
— Жаль. А у меня полэскадрона трофейных скаковых задержалось. Что с ними делать — не знаю. Им ведь не только сено, но и овес требуется, а он и для нас дефицит. У местного населения иногда схлопотать удается, а так, чтобы для полного довольствия — извините, нетути! В общем, не берешь моих лошадушек?
— Не беру.
— А техники для тебя у меня нет.
— Нам не привыкать пехтурой топать.
— А знаешь, это даже лучше. Ты места здешние знаешь? Сплошные болота да леса. Какая уж тут к лешему техника?
— Тогда зачем вызывали?
— А ты думал, я скажу: «Забирай, Прохор Михалыч, два студебеккера и вот еще парочку вездеходов не позабудь»?
— От студебеккеров бы не отказался — отличные машины, где хочешь, пройдут, сами себя из трясины вытаскивают, фантастика, да и только. Побольше бы их присылали, на наших полуторках далеко не уедешь.
— Вот только этого не надо! Меня не сагитируешь, я нашу, советскую, технику, как сестру родную, люблю.
— Чего ж на виллисе ездите, а не на родном газике?
— Слушай, ты прекратишь свои антисоветские разговоры или нет?
— Почему антисоветские?
— Потому. На прошлой неделе у нас солдата судили военным трибуналом за восхваление американской техники и клевету на нашу. Штрафбатом отделался. А говорил все точь-в-точь как ты! Ладно, считай, ты меня за Америку сагитировал, хватит тебе одного, больше чтоб никому ни слова! Понял?
— Понял. Противно жить и все время оглядываться: следят за тобой или нет!
— А следить и не надо, у нас в каждом взводе по пяти-шести стукачей. Ты приметил, кого особисты первыми опрашивают, когда, наконец, после боя, появляются на передовой?
— Не обращал внимания.
— А ты обрати. Вот их и опасайся. Твой Тимоха не выдаст, так ведь он у тебя не один!
Они замолчали надолго, медленно шли по берегу Днепра, прикрываясь от ветра поднятыми воротниками шинелей. С высоты было видно, как несколько солдат, раздевшись, несмотря на холодный ветер, до кальсон, ловили рыбу. Быстрое течение сносило их вниз, грозя утопить, но не таков был русский человек, чтобы отказаться от дармовщины из-за какого-то течения. Они привязывали себя веревками к кольям на берегу и, уже не боясь течения, заводили невод.