Младший сын
Шрифт:
— Возможно, — предположил кузен Джеймс, покручивая в холеной руке чеканный серебряный кубок, рассматривая вьющуюся по нему поблескивающую лозу, — все дело в том, что младшая вдова не желает замуж? И старшая не видит причин неволить ее? Хотя как можно не желать за вас замуж, могучий лорд Алекс, я, право, не понимаю…
— Мне, — Алекс поднял темные глаза на нашего ректора, как два пушечных жерла уставил, — дела нет, кто там за кого не желает. Уговорю. Куплю. Очарую. Делов-то? Но я должен знать, что именно я беру за себя замуж, кроме крови и красоты. Первый раз ее выдавал замуж сам король, и не мог выдать голой — никак не мог. Адам брал ее не только ради утверждения в правах наследства, я это знаю наверняка.
Я ожидал, что тут он снова прибегнет к шантажу, но ошибся. Уистом был не тот человек — несмотря на недостаток в нем физической мощи — кому можно бы угрожать. Уитсом спокойно ждал.
— Я знаю, что вам, Хепбернам, предложить. Уитсом, вы ведь занимались делами Хейлса после смерти кузена Адама? Найдите мне бумаги по вдовьей части. А я…
— Что?
— Осенью я отдам вам казну королевства — уступлю должность казначея Его величества.
— Слово?
— Слово Хоума!
Не знаю, что подумал тогда кузен, но Алекс в миг нелепого на первый взгляд обещания выглядел совершенно пьяным, и не от вина отнюдь. В этом был весь Алекандр Хоум — с головы до ног — бросить вызов самой судьбе, когда та, шлюха, не желает исполнить его прихоти сей же час, немедленно. Или же он тогда уже думал о французской авантюре… и в рассуждении об Олбани, конечно, мог рискнуть и местом казначея, предполагая себе вперед иные, высшие блага. Теперь уже не узнаешь. Но пока я размышлял, Уитсом кивнул, протянул Алексу через стол руку — белую руку прелата и ученого — а потом дьявольский огонек мелькнул в глазах черного дрозда:
— Благодарю вас, лорд Хоум. И… сожалею, у меня нет этих бумаг.
На минуту мне показалось: обведенный вокруг пальца Алекс, рискнувший половиной своего достояния ради похоти, сейчас бросится на Уитсома с кулаками, но кузен продолжил:
— Но… нам поможет Джон, не так ли? Брачный контракт Адама Хепберна и Агнесс Стюарт наверняка хранится в Хейлсе, у госпожи графини старшей.
Зачем договариваться с женщиной, которую хочешь, если можно купить мужчин, которые к ней близки? И они продадут тебе ее, как товар, как дойную скотину. Это я прямо и высказал кузену Джеймсу, когда мы дождались отбытия предполагаемого родственника ко сну. А была это та еще задача — Алекс пил, как полагалось шотландскому лорду, с ног не падая, скотина, сохраняясь в трезвом уме. Весьма довольный ужином ректор уже собрался подниматься из-за стола, как я остановил его вопросом:
— Вы, Джеймс, не поторопились ли?
— Поторопился? — он явно не понимал. — И с чем же?
Если бы Адам при назначении на свободный епископат в Брихине как глава рода поддержал бы не меня, а Джеймса, сидел бы кузен сейчас на севере, в старом доме с видом на круглую башню монастыря. Не было бы ему нужды сновать при дворе в поисках корма пожирнее, не стало бы и нужды продавать вдову Адама. Но кто мог знать о таком повороте полгода назад? Тогда казалось, что Адам вечен.
— Со всем этим сватовством Хоума.
— А. Нет. Не думаю. Ваша невестка получит годного мужа. Но можешь сказать, что беспокоит тебя.
За время дороги из Хермитейджа я нашел пристойный ответ:
— Это не только муж моей невестки, но и будущий отчим моего племянника. Нашего графа.
— Ах, это! — Уистом только пожал плечами. — Так ведь там старый Джон, с графом, ты думаешь, он позволит какому-то отчиму приблизиться?
— А если его не станет? В летах он немолодых.
— Старый Джон переживет всех, хоть вон того же Алекса, еще на могиле спляшет. А если его не станет, подберем
— Отчим может сам заявить права на опекунство, об этом вы не подумали?
— Это ты не подумал о том, что при наличии стольких родственников по крови мужского пола ни один суд не отдаст опекунство отчиму. Муж матери? При наличии троих дядьев и Бог знает какого количества кузенов? Да еще пока жива первая графиня? О нет, Джон, беспокоиться тут не о чем. И что тебя, кстати сказать, действительно беспокоит?
— Лишь то, что вы, Джеймс, продали живого человека, как овцу на ярмарке — за большие блага.
Казалось, он удивился:
— За большие блага? В своем ли ты уме?! То блага не только лично мои, но великая власть семьи. Власть семьи, Джон — только это и имеет значение. Не похоть, не чревоугодие, не минутный каприз сластолюбца, но незыблемая власть, Джон Хепберн. Ибо истинная власть заключается не в том, чтобы унижать силой, но в том, чтобы заботиться о слабых. Я и позаботился о вдове Адама в той мере, в какой позволял случай, обменяв ее руку — да, дорого! — на большую власть для того, чтоб заботиться о большем числе слабых. Я ли грешен? Я ли неправ? Или ты считаешь, что она счастлива в доме твоей матери — в одиночестве и отверженная?
— Я считаю, что следовало предоставить ей выбор.
— О, она сделает выбор. И, поскольку женщина она умная, сделает выбор верный — между благополучием своего ребенка и его неблагополучием. Я дал ей возможность послужить Господу по ее женской природе, плодя и размножая чада в новом браке. Скорбь не плодоносна, плодоносна только новая жизнь. А продавать можно и нужно всех, Джон.
— Всех?
— Всех. Особенно тех, кого любишь. Для их и своего блага.
— Да разве ж вы, Джеймс, любили когда-нибудь?!
Он взглянул на меня так, как я того и заслуживал, шестнадцатилетний слепой юнец. И урок его мне не нужно было повторять дважды.
Они просто сдали ее.
Они ее сдали.
Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.
78
Шотландия, Ист-Лотиан, замок Хейлс, апрель 1514
Кованая воротная решетка замка Хейлс поползла вверх. Я ощущал этот звук телесно — дрожью неприятия по хребту. Еще прежде, чем мы пересекли ров по подъездному мосту, я знал, что делать. Если только у меня будет хоть знак, хоть намек, что брак ей не по душе, уж я расстрою его. Но Агнесс не дала мне такой возможности. Единственный раз в жизни она дала мне возможность ее защитить, но, увы, не тогда.
Леди-мать стояла посреди двора.
Вокруг нее кипела жизнь Хейлса — того Хейлса, какого больше нет и не будет — клубились кони, люди, слуги, вилланы, рейдеры, поварята и швеи бежали через двор по ее поручениям, летели ввысь голуби с башни Горлэя, и белая пена их крыльев смешивалась с облаком, набегающим на Тайн, отражающимся в воде… Если не знать о тех бурях, что пронеслись над нами, о наших потерях, как легко, как жадно можно было бы обмануться! Картина эта безжалостно вернула меня на шесть лет назад, в пору раннего отрочества, в ту осень, когда начались мои скитания духа и тела. Еще мгновенье — и я оглянулся бы, уверенный, что не Хоумы за моей спиной приближаются к Хейлсу, но добытая мною кабанья туша, и Адам… конечно, Адам, живой — за правым моим плечом. И только одно жестоко разбивало иллюзию, возвращая меня в настоящее — черное платье Маргарет Хепберн, отныне всегда только черное платье.