Младший сын
Шрифт:
82
Шотландия, Средняя марка, Джедбург, май 1514
Церковь Девы Марии Джедбургского аббатства августинцев плыла над городком на гребне холма, словно корабль, рвущийся вперед на волне, возносящийся в небеса. Так казалось мне, видевшему корабли только на миниатюрах и маргиналиях. У кормчего обители, аббата Джона Линна, были руки мастерового.
— Добро, милорд, что на сей раз явились вы без штандартов, — первыми же словами сказал он мне. — Скромность — оно более пристало сынам Божьим пред лицем Его.
Францисканцы занимались просвещением, августинцы же — спасением души, что понятно было с
Джон Линн снимал с меня взором мерку на место в склепе августинцев, не иначе, словно скверно разглядел при первой встрече:
— Слыхал я, вы прижились в Хермитейдже. Вот уж не место для спасения человеку вашего сана и вдобавок добродетельному.
Два года прошло с того времени, как Линн был избран аббатом джедбурских августинцев, и нравы, которые наблюдал он в монастыре и в городе, не радовали его. «Вскормленный» в обители, он видел своих монахов насквозь и еще на фут в пол под ними. Если братия надеялись на послабление, избрав своего, то просчитались — за них взялась железная рука урожденного приграничника. И он, как многие, как отец Джейми, полагал унизительным для себя и негодным пастве, что мальчишку возвысили до епископата. Как будто сильные не грешат еще и сильнее слабых. Но я-то уже научился держать язык за зубами:
— Потому я и хочу очиститься. Душа моя жаждет покоя. Вы позволите навещать обитель время от времени?
— Как я могу отказать?
Сумасбродный распущенный малый, читал я в его неприязненном взоре, да еще и в светском наряде. Нет, здесь мне не рады.
— Желаете исповедоваться, милорд Джон?
— Это покамест терпит, отец Джон. Покажите скрипторий.
Душа моя жаждала покоя, а что для установления его придумали лучше книг? Я выбрал житие святого Франциска, а также Августина «О граде Божьем против язычников» и «О различных вопросах к Симплициану», желая освежить в памяти толкование первородного греха. Ведь есть что-то неясное во мне, толкающее к убийствам и блуду, удвоенное варварским крещением, уж не получил ли я тем крещением двойную дозу Адамова греха? Если я волей своей слаб и не могу уклониться от соблазна, призовем на помощь отцов Церкви. Ничто так не проясняло мне рассудок тогда, как необходимость разбирать путаные речи Августина. Теперь-то, к исходу лет, я взял за правило принимать Блаженного, как иные принимают поэзию — за красоту звучания строк. Все проходит, пройдет и это. Я сидел над манускриптами и до того момента, как на колокольне пробили шестой монастырский час, и после, когда уже у страноприимного
Грех меня обманул.
Тонзуру в обители мне обновили, а душу — нет. Вышел я с большим числом вопросов, чем вошел, хоть и с позволением посещать скрипторий. Церковь Троицы, стоящая за рекой, еще старше аббатства — башенка колокольни слева от входа и чудесные каменные розы фасадов, сквозь которые свет заливал, дробясь, плиты пола внутри. Отца Брайана я застал на заднем дворе, где он полол сорняки у каменных надгробий покойных священников, и свистнул своим, чтоб занесли в дом священника масло, солонину, ячмень.
— Не торопился ты, однако, с приездом, мальчик.
— Хлопотная весна выдалась.
— Не у тебя одного. Что нового в Долине? Слыхал я, ты справился?
— С чем?
— Да с Пасхальной службой же.
Мне казалось, мои сомнения в том, стоит ли служить Пасху для убийц, были век назад. С тех пор я и сам стал убийцей.
— Мне бы исповедаться, отец Брайан…
Он протяжно закашлялся в бороду, хмыкнул, как мне показалось, скрывая улыбку:
— А иного никого не нашел, сокол, поверить душу? Ведь из обители едешь.
— Там некому.
— Что ж… проходи. Но прежде я отпущу тебе всё, что ты ни расскажешь.
— А разве можно так?
— Только так и можно.
Я все-таки рассказал ему — и это не походило на исповедь — про все, свалившееся на нас в ту весну. Он только покачивал головой в исповедальне — не видя, я чувствовал это — потом прервал на середине, толкнул дверцу, повел за собой:
— Тебе нужно поесть. Договоришь после.
В шестнадцать и порридж на воде кажется роскошным обедом, ежели не ел ничего с утра.
— Что Мэттьюс? — спросил он, словно прочтя мои мысли. — Все-таки перестал варить белок?
Кликнул мальчишку, велел погреть для меня эль, сам же удовольствовался темным горьким отваром трав, кипевшим в котелке на жаровне.
— Выпей, — сказал, когда пряный запах меда ударил мне в лицо вместе с теплом из чарки. — Теперь договаривай.
Это помогло. Согрело и прояснило.
— И я видел, видел ее там, на Эскдейле. Как раз когда убил первого. Что это могло быть, отец Брайан? Вы здесь полвека души окармливате…
— Я и вырос здесь, и родился.
— Вы же знаете, что это?!
— Я знаю только, что это твое испытание, Джон. И не ходи больше на Девять камней. Дьявол или холмы морочат тебя — сказать трудно, но тебе там не место. Там, на Девяти, когда-то убили колдуна Сулиса — его же собственные люди. А убили его из-за той, кого он прежде замучил сам.
До того, как он договорил, я уже знал, что услышу.
— Да, ее ты и видел, если иная ведьма не наврала. Ее здесь все знают, это покойная Элис, дочь мельника. Мельница стояла на Уайтропском ручье, когда тот был полноводен, лет двести назад. Правда, как говорят у нас, кто увидал тень Элис, тот не жилец. Но ты не выглядишь слабым.
— И как мне теперь об этом думать? Выходит, с ней я заключил договор?
— Холмы обморочили тебя, думай об этом так. Но это пройдет. Забудется. Брат твой жив, и будет жив много лет не смертью невинных, но твоими молитвами и Господней волей. Ни одному творению холмов, злому ли, доброму ли, не одолеть слова Господа нашего. А Он нас уже простил. И я Его именем прощаю. Ступай и не греши, мальчик.
— А епитимия?
— В Хермитейдже тебе не надобно епитимии. Сумеешь сохранить сердце — значит, оплатил грех.