Младший сын
Шрифт:
Гилберт прямо взглянул на него и улыбнулся. Наглейше.
— Ни с чего. Ниал подох — туда ему и дорога, я тут причем? А коли вам дядя мой задолжал что — так с него спросите. Когда поймаете. Не больно-то вы, Хепберны, проворны, как я погляжу.
— Уилл! — негромко сказал мастер Хейлс.
У мастера Уилла был превосходный удар левой, подарочек что надо для тех, кто не осведомлен. Гилберт полетел наземь с разбитой рожей, затем мастер Уилл равнодушно и точно пару раз добавил ему сапогом по ребрам. Судя по звуку, какое-то сломал. Гилли харкнул, выплюнул зубы с кровью, вытер рожу связанными руками, сел и сказал:
— До чего ж вы великодушный
— Какой я тебе лэрд, ежели тебе дядины приказы первей моих? — здраво вопросил мастер Хейлс. — А ежели я тебе не лэрд, так и пощады не должен, как и гнилому дядюшке твоему.
И так он это сказал, что даже крепколобый Гилберт начал кое о чем догадываться и посмурнел лицом. Вокруг них понемногу собиралась толпа любопытных. С одной стороны, правосудие должно быть наглядно, с другой — выяснение обстоятельств не должно происходить на виду, однако я решительно не представлял, где в Хермитейдже решают дела подобного разбора.
— Отец он мне, а не дядя, — угрюмо сказал вдруг Литтл.
— Постой. Мать твоя ему вроде сеструхой была.
— Была. Единокровной. Вот он ее и повалял по молодости, чего зря добру пропадать.
Это земля греха, проскрипел в моей голове голос старого Катберта, там тебе самое место, Джон. И сразу стало понятно, что человек по фамилии Литтл делал в Караульне, а не на землях своего рода. Но Патрик опередил меня:
— Поэтому вы с ним и здесь?
— Да.
Любопытно, кто еще из своры «конченые». Или вообще все? И знал ли Крейгс, какое наследство нам троим подсунул? Почему-то мне казалось, прекрасно знал. Не понимаю, на что рассчитывал Гилберт в своем признании, вероятно, на то, что ему, как приманке для Симса, сохранят жизнь, но просчитался.
— Так вот за отца и ответишь, — подытожил мастер Хейлс.
— Дети за отца не отвечают, — молвил я.
— Это ты на Границе скажи, — усмехнулся старший брат.
— Пусть за себя ответит. Вот это — не возражаю.
— Да пошел ты… Монашек, — высказался Гилберт. — Пошли вы все.
Франц Хаальс, вышед на шум нашего прибытия, заложив руки за спину, стоял рядом со мной, взирая на пленника:
— Он не скажет по милосердию. Но с пытки расскажет всё.
— Ты, Франц… я…
— Нет, сын мой. Клинок облагораживает руку, но клещи… нет. Это не мое дело, не мой грех, я не был никогда палачом. Я не возьмусь.
Однако направление ж ты задал, опытный человек.
Уильям де Сулис, тот самый, кого собственные смерды прикончили на Девяти камнях, держал в подвалах Тюремной башни Хермитейджа личного демона по прозвищу «Красный колпак». Ручной хобгоблин Сулиса носил тяжелые кованые сапоги, которыми грохотал среди ночи по коридорам и лестницам замка, любил орудовать лейтской секирой, а колпак красил кровью жертв колдуна Сулиса. Я прежде не верил ни слову этой легенды, но теперь уже наши дорожные сапоги грохотали по лестнице вниз, в ту камеру, где при Дугласах от голода умер сэр Александр Рамсей. Патрик шел свойски, Уилл был крайне спокоен, за ними тащили Литтла, я замыкал шествие.
Клетушка в самой глубине Тюремной башни, которую втайне я ожидал увидеть залитой кровью — что за дикая фантазия — оказалась скучной, прибранной, куда чище, чем некогда холл замка, увиденный мной впервые. Здесь было сыро и душно. Джок Кувалда, грузный квадратный
— Гилли, — сказал мастер Хейлс, — будь умницей, скажи сам, о чем я спрашивал, по-христиански. Не лежит у меня душа тебя на потроха разделывать. Обещаю: сознаешься — просто повешу.
Гилберт Литтл повернул к нему разбитое лицо:
— Тогда мне сознаваться — на кой? Ну, и вешай. Чего время тянуть-то разговорами?
— Быстрой смерти не хочешь, значит. Орел! Бери его, Кувалда.
Однако палач не двинулся с места и лишь опять долго посмотрел на Гилберта. Патрик положил руки на пояс, голову приопустил чуть вперед, взглянул исподлобья:
— В чем дело, Джок?
Большой, полуседой, мощный, лапищи — как две моих, палач стоял на месте, с воловьим упрямством глядя на моего брата, потом сказал — без бунта, без дерзости, очень спокойно и весомо:
— Я не стану. Он мне все равно что сын. На моих глазах вырос.
Вот это сопротивление толщи самое сложное, самое тяжелое. Это то, почему Патрик опасался ложно обвинить Симса. И это то, почему ему сейчас нужны доказательства против кастеляна. Можно увлечь молодую часть своры удачным рейдом, но завоевать признание и уважение старших куда сложней. Теперь же мы имеем открытое неподчинение там, где нужна полная покорность и желание рвать жилы по одному нашему слову, ан нет. Нам достался чувствительный палач!
— Зато я могу, ваши милости. Я умею! — с места подскочил худенький парнишка Катберт, помощник палача, вытянулся перед нами, аж трепещет, ноздри раздулись.
Я полагал, что первым пойдет теперь на дыбу сам Джок, но недооценил брата. Патрик посмотрел долго и тяжело на того и на другого, но вмешиваться не пришлось:
— Ты, Джок. Собирай барахлишко, вали отсюда, так и быть. Толковый палач найдет себе работу везде. Нужна будет рекомендация — спросишь, я за тобой неряшества не упомню, но после ослушания в Караульне держать не стану, не серчай. Ты, Берт. Принимай голубчика… не жалей!
И Катберт принял.
Диким взглядом проводил Гилберт широкую спину Джока, исчезающую за дверью.
Я, признаться, больше всего боялся опозориться вдругорядь. Казалось, в монастыре в лазарете навидался всякого, но там не пытали. Вот и правильно говорят: никогда не надо думать о том, чего больше всего боишься.
— С чего начать, мастер Хейлс? — вопросил услужливо Катберт, аккуратно избавив Гилберта от сорочки, оглядывая поле деятельности.
Тут я по глазам Патрика Хепберна, мастера Хейлса, вдруг понял, что братец не то, что не знает, что толком делать, но и ранее, в бытность при Крейгсе, в пыточную ни разу не заходил, Господь уберег. И ему куда проще убить в бою, в азарте, в ярости, пойдя на поводу у вскипевшей крови, но не вот так, собственной волей кроить из спины пленника кровавые ремни. Однако держался Патрик с апломбом, куда деваться. Мне бы такой апломб.