Мистерия
Шрифт:
Она растеряно взглянула в морщинистое лицо.
— Серый как будто ничего не означает. Почему?
Ким подался вперед, положил одну ладонь на другую и погладил сухую кожу.
— Потому что серый — это отсутствие цвета. Отсутствие эмоций. Пустота.
— А-а-а-а! Вот оно что! Ну, конечно… Но, учитель…
— Не зови меня учителем.
Темноволосая девчонка, чьи глаза в этот момент сделались совершенно зелеными, похлопала темными ресницами и на мгновенье притихла — будто опомнилась и начала слышать только сейчас.
— Конечно. Прости, Ким. Я лишь хотела сказать, что видела еще бордовый…
— И?
— И
— Потому что яркие цвета — это агрессивные эмоции. Радостные или нет, но всегда очень сильные — во сне их не бывает. Во сне основные чувства уходят в другое измерение.
— В какое?
Она бы, наверное, продолжала сыпать вопросами до бесконечности, но старик, шурша тканью излюбленного рыжевато-коричневого халата, поднялся с кресла и осторожно, чуть прихрамывая, подошел к стоящему в углу шкафу. Отыскал латунную ручку, выдвинул рассохшийся от жары и времени ящик и достал из него чистый лист бумаги — бесценный и дорогой материал. Затем еще два. Повернулся к Тайре, держа в одной руке листы, а в другой — заточенный уголек и приказал:
— Листы скрепи вместе, чтобы их можно было переворачивать, а угольком начинай записывать все, что видишь. Пиши мелко, но разборчиво — экономь место. Потом будешь мне читать.
— Писать все?
— Все, что видишь. Начинай классифицировать цвета. После я буду слушать и поправлять. Когда все допишешь, поймешь и выучишь наизусть, листы мы сожжем…
— Но…
— Их нельзя оставлять на прочтение другим. То, что отложится у тебя в голове и будет тем, что станет впоследствии твоим инструментом. Другие же, прочитав это, не смогут воспользоваться информацией, но будут знать, что ты ей владеешь. Поэтому сожжем.
— Хорошо, учи… — Тайра быстро осеклась и покраснела. — Хорошо, Ким. Все сожжем.
И она приняла из рук старика три листа бумаги и черный пачкающий пальцы уголек.
Сколько, начиная с тех далеких времен, она исписала листов? Десятки? Сотни?
Старик, несмотря на баснословную стоимость, никогда не жалел бумаги.
Сначала она описывала эмоции: взаимосвязь цветов, яркости, структуры линий астрального тела, их изменение в зависимости от обстоятельств. Затем перешла к изучению ауры — защитного поля человека, способного поведать многое, если правильно смотреть. Затем принялась изучать структуры физического тела — с ними почему-то было сложнее всего. Поначалу Тайре не хотелось даже представлять внутренние органы, но со временем она стала относиться к этому спокойно, научилась отличать больной их вид от здорового, устанавливать причины повреждений и даже предлагать собственные методы лечения.
Конечно, все это случилось много позже, и на момент выведения первой схемы целения ей было уже не пятнадцать, а двадцать один.
Купол богатства, наличие хворей, причинно-следственные связи, определяющие события — она научилась видеть многое, а Ким, казалось, совсем не старел.
Иногда, когда Радж задерживался в магазине для того, чтобы угостить чаркой-другой друга Мохамма, и ей удавалось ускользнуть из притихшего дома
Золотые времена — теплые и далекие.
Где Ким доставал диковинную траву? Наверное, она стоила куда дороже бумаги, но в чулане старика всегда водилась в изобилии. Стоило положить бежевые стебельки в огонь, как они начинали «говорить»: похрустывать, словно волшебные звездочки, переливаться трелями, звенеть колокольчиками, а иногда петь тихими и зовущими голосами. Чаще всего женскими. В такие моменты Тайре казалась, что она с закрытыми глазами сидит у ведущего в волшебную страну окна, откуда долетают отзвуки иной жизни: кипят страсти, поет любовь, плещется отвага, звенит чужая магия и пахнет спрятавшимися в ночных облаках чудесами.
И пока Тайра слушала истории поющей травы, Ким говорил о том, что когда-нибудь она — Тайра — займет его место хранителя знаний. Унаследует книги, найдет для них новую лучшую обитель, пополнит библиотеку своими записями и однажды найдет того, кому все это бесценное сокровище передать.
— Ким, это все так далеко. Зачем ты говоришь об этом?
— Ничего не бывает близко или далеко, Тайра. Оно просто есть.
— Но ты еще не так стар, а у меня даже нет своего дома. Никто не позволит мне забрать у тебя книги и хранить их. Никто, мне кажется, вообще не оставит меня в покое — все всегда постоянно будут чего-то хотеть. Моих умений, моего труда, моего тела…
Ей было грустно говорить об этом и еще горше мечтать — как отколоться от общества и заиметь свой собственный угол? Как вообще перебраться к Киму на постоянное место жительства и забыть о том, что вокруг бормочет звуками разноголосый Руур?
— Все придет, Тайра. Придет. Нелегко и не сразу, но все сложится. Ты только книги не оставляй чужим людям.
Тогда она молчала в ответ. Потому что верила, что впереди еще много таких вечеров, и что Ким позаботится о книгах, ведь она только сейчас начала узнавать по-настоящему важные вещи, только сейчас начала учиться. И еще молчала, потому что верила в то, что старый учитель будет жить вечно.
Тот день, расколовший ее жизнь надвое, принес сразу две смерти — Раджа и… Кима.
Почему? Это навсегда осталось загадкой.
Даже теперь, стоя под беспощадным солнцем, три недели спустя, Тайра не хотела об этом вспоминать, но обезумевшая от горечи память — память, что жалела саму себя, — принялась вытаскивать на свет, отдающие привкусом отчаяния и безнадеги, детали.
Радж умер ночью. Прибывшие в дом лекари поначалу пытались бороться за его жизнь, позже констатировали смерть, а после увезли бездыханное тело на запряженной лошадью телеге.
Оцепеневшую в ужасе и растерянности Тайру оставили одну.
До самого утра та, то проваливаясь в кошмарные сны, то выныривая из них, боролась с ощущением присутствия в доме кого-то темного — иной пугающей силы, что появилась в опустевших стенах одновременно со смертью хозяина. А утром, стоило первым лучам солнца осветить улицу, запинаясь за складки мятого тулу, она со всех ног бросилась прочь — к единственному дому, который мог согреть и к единственному человеку, который мог что-то объяснить.