Мистерия
Шрифт:
Две. Ей было наплевать — свои, чужие — хоть ни одной. Лишь бы прошли мимо, лишь бы не выволокли наружу и не принялись бить.
— Хоть бы попела или потанцевала. Глядишь, больше бы накидали.
Плотный и невысокий Махед рассмеялся и погладил висящий на поясе кинжал, а после замер, о чем-то задумался — Тайра моментально напряглась, вызвала его образ в мыслях и проверила эмоции. Нет, все в порядке — злость вышла наружу, обычная рассеянность.
— Она никогда не танцует. Гордая. Да, сутра? Ты гордая?
Она попыталась стать невидимой — не физически, но безынтересной
Сработало.
— Пойдем, Ариб. Нечего тут торчать.
Стоило охранникам миновать прутья решетки, как Тайра тяжело и судорожно выдохнула. Медленно разжала напряженные пальцы, расслабила мышцы живота и позволила голове склониться набок — коснуться лбом холодной стены.
Пусть эта ночь пройдет спокойно — это все, чего она просит, пусть пройдет спокойно, и будут силы восстановиться.
«Нельзя воздействовать на людей, Тайра. Нельзя. Мы не Боги, и не имеем права вмешиваться — ни в их мысли, ни в их чувства. Читать — редко, трогать — никогда. Это может качнуть причинно-следственную связь, и стать твоим собственным наказанием…»
«Но как быть, Ким? — Хотелось прошептать Тайре. — Если я не вмешаюсь, их злость прольется наружу — они не могут ее контролировать. И она выльется на меня, на других…»
«Это их задача, задача каждого человека — совладать с эмоциями. Но не твоя. Твоя — совладать со своими…»
Мудрые слова, но как же тяжело им следовать.
Она не хотела вмешиваться — ни тогда, ни сейчас, — но кажется жизнь, вопреки словам учителя, не всегда оставляла выбора. Хотя Ким до самой своей смерти считал иначе.
Тайра вспомнила его морщинистое пергаментное лицо, бледную увядшую кожу, спокойное выражение — он ушел легко.
Ушел, а она осталась.
Чтобы не впасть в отчаяние, она насильно выпихнула из памяти ненужные, будоражащие чувства, воспоминания и сосредоточилась на другом — запустила регенерационные процессы кожи: нащупала в темноте камеры рассыпанные в воздухе невидимые слои свободной энергии, запустила в них пальцы и принялась наполнять мерцающим светом ладони — распределять его с кончиков пальцев по всему телу, расталкивать в каждую клеточку организма, следить за балансом набираемой извне силы.
Если получится, к утру ожоги пройдут. Только бы хватило сил унять сосущий и терзающий желудок голод. Чтобы накормить тело эфиром, потребуются часы, а она не выдержит, скорее всего, уснет.
Чтобы завтра вновь стоять на солнцепеке в «загоне»…
Чувствуя, как остывает и расслабляется покрасневшая и спекшаяся в корку кожа, Тайра вытянулась на жесткой подстилке из сена, положила одно запястье на каменный пол, а второе — на холодную стену, развела в стороны колени, уперлась пятками в решетку и закрыла глаза.
Если хватит времени, она восстановится. Если хватит…
Знать бы только, для чего все это.
Во сне Радж Кахум вновь падал с лестницы.
Вот на верхнюю ступеньку лестницы, покрытую пеной и мыльными пузырями, ступила его босая нога — качнулся подол белого шелкового халата, на перила легла рука, сгорбившуюся над тазом с теплой мутной водой Тайру обжег недовольный взгляд.
— Два
Дразнишь?
Вспотевшая и усталая Тайра оторвала взгляд от собственных рук, держащих комковатую тряпку, и подняла голову. Ей нужно дочистить домашнее серебро, помешать булькающую на плите похлебку, вымести крыльцо и домыть лестницу, чтобы завтра, когда ее вновь обзовут лентяйкой и бездельницей, она смогла указать на сияющий чистотой дом и отправиться на базар. А там, сославшись на затянувшийся с торговцами торг, заглянуть к Киму. Хотя бы на час, на полчаса…
Радж, казалось, не замечал ее потуг быть хорошей служанкой. Он был бесконечно зол, взбешен, что она до сих пор не сходила в придворцовый дом Причастия и не лишилась девственности, после чего он возымел бы право ее коснуться — сделать не только служанкой, но и собственной кхари ( *шлюхой — здесь и далее примечания автора). А на девственниц совет Руура налагал табу — пока девушка собственновольно не решит стать женщиной, за одну лишь попытку взять ее, совет старейшин карал насильника смертной казнью.
Бывали уже случаи. И не один.
И Радж бесновался. Глядя на гибкую, черноволосую, с приятными глазу изгибами тела Тайру, изрыгал пламя. Желал и одновременно боялся ее — странноглазую, красивую, похожую на заморский цветок или диковинную птицу женщину. Бил, кричал, умолял сходить в дом Причастия, обвинял в том, что она намеренно напросилась в его дом, чтобы лишить аппетита и сна (хотя сам же выбрал в служанки во время распределения), угрожал бросить в подвал голодать, хватал за волосы, снова бил, а после опять умолял.
Тайра ненавидела его. И, тем не менее, никогда не применяла собственные способности в отношении хозяина, чтобы не разочаровать непослушанием старого учителя.
А ведь можно было каждую ночь накрывать Раджа сеткой спокойного сна — окутывать его золотым одеялом, усмирять беспокойный разум, вводить в глубокое забытье, чтобы не случалось того, что случилось теперь…
Во сне запечатлелся и гневный, смешанный с похотью взгляд — то, как дрогнула от клацнувших зубов длинная кудрявая борода, как сползлись у переносицы черные кустистые брови, как побелели, лежащие на перилах, костяшки пальцев.
Ей бы бежать… Пока он наверху, а она внизу — ведь доберется и точно принудит к прелюбодеянию, не посмотрит на законы, не побоится старейшин. А после скажет, что «сама»… Колдунья ведь — он много раз из мести жаловался старейшинам на то, что приютил в доме колдунью — то, мол, в еду подмешает дурманной отравы, то желудочное недомогание вызовет травяным настоем, то ночные кошмары нашлет, и те не забирали Тайру на допрос лишь потому, что Радж еще надеялся на «служаночью» милость, все еще верил, что однажды она лишится девственности, войдет к нему в комнату, ляжет на кровать, оголит грудь и милостиво раскинет ноги в стороны. Слюной капал, пузырями исходил — Тайра изредка ухватывала отголоски его снов и бледнела от того, что видела в них.