Мистерия
Шрифт:
Но ничего не видела. Разум представлял лишь ту картинку, что передавали ему глаза — не более.
— Расслабь сознание, — учил Ким, — дай ему сдвинуться. Перестань его насиловать — позволь способности открыться самой, и не исследуй саму себя — это тяжелее всего.
— Я вижу людей. Таких, какие они есть в жизни. Одетых, раздетых, грустных или веселых, но просто людей. Я могу представить их смеющимися или плачущими, но не могу их, как ты говоришь, увидеть.
— Ты хотела учиться, Тайра? Тогда старайся и терпи. Но, самое главное,
Оставайся расслабленной? Не испытать острую нужду в знании тогда, когда сумел ощутить, как многогранен и интересен мир?
Иногда ей казалось, что учитель, который не позволял именовать себя учителем, издевался над ней, нерадивой ученицей, не иначе.
Это вышло случайно, когда по истечении третьей недели упорных попыток увидеть «что бы то ни было», Тайра, наконец, сдалась — решила позволить находящимся на грани кипения мозгам отдохнуть. И все потому, что ночами стало происходить нечто странное: ее тело мучилось от невозможности уснуть, подергивалось изнутри, чесалось, взрывалось непонятными эмоциями, «корежилось», изматывало одним своим наличием. Все это приводило к страшной усталости ночью и невозможности сосредоточиться на чем бы то ни было днем.
Кимайран в ответ на жалобы лишь посмеивался. Улыбался широко и беззаботно, как улыбаются малые дети, еще не осознавшие, что мир не состоит из одних сладостей, конфет и ласковых прикосновений материнских рук.
— Своими изысканиями ты тормошишь пространство, Тайра — ты посылаешь в него запрос, и оно отвечает тебе. Отвечает большим объемом данных, которые ты попросту не можешь принять сразу. Отсюда зуд и невозможность спать. Это проходит с каждым, кто пытается объять необъятное.
Объяснения учителя удовлетворили Тайру, но ее бледный и заспанный вид перестал удовлетворять Раджа, который тем же вечером нашел-таки повод закатить звонкую оплеуху служанке за недоваренную и пересоленную рисовую кашу.
— Отравить меня хочешь, сутра? Ядом кормишь? Такое и скот бы жрать не стал, а ты передо мной на стол ставишь!
Прогнанная с кухни, Тайра отправилась в собственную спальню с намерением как следует выспаться. Она вернется к попыткам «прозреть» завтра, а сегодня немного отдохнет — успокоится, размякнет, ненадолго отпустит жгущее ладони желание увидеть невидимое.
Может, Ким что-то упустил? Недосказал, забыл или намеренно недоговорил, чтобы дать возможность развиваться самой?
Не важно. Теперь важна лишь комнатушка под лестницей, узкая кровать, распластавшееся на ней тело и несколько часов непрерывного сна.
Горела после оплеухи щека; несмотря на усталость, сон не шел.
Погруженные во мрак улицы Руура за окном казались серовато-коричневыми. Остывающие камни зданий, все еще теплый песок у стен — он не становился холодным даже ночью; голоса и звуки стихли.
Вдыхая душный и спертый воздух комнатушки, Тайра мечтала о таком редком для этих мест дожде. Архан (*название мира Тайры — прим. автора) — жаркая планета с ограниченным
Душу царапала грусть — хотелось верить во что-то прекрасное, хотелось проблеска надежды, чудес.
Все придет, придет, надо только подождать.
Где-то наверху спал Радж. Сопел, наверное, развалившись на шелках, и видел десятый сон. Тайра переключила внимание в чужую спальню — представила уставленные бронзовыми и серебряными поделками тумбы, широкую кровать и лежащее на ней грузное мужское тело. Тело ее хозяина, мучителя и ненавистного ей человека — в этот момент оно показалось ей прозрачным.
Прозрачным? Нет, не совсем. Скорее, сгустком из переплетенных линий — преимущественно темных: бордовых, синеватых, серых и грязно-зеленых.
Хм, как странно.
Уставшая, но не потерявшая искру любопытства Тайра, практически не заметила, что видит нечто иное — отличающееся от обычного. Возможно, виной тому были многочисленные, совершенные ранее, потуги представить, как могли бы в обход глаз выглядеть человеческие эмоции, которые попеременно превращали видимые ей людские тела то в светящиеся шары, то в бесформенную массу, а то и вовсе в черные дыры, однако ни одна иллюзия не выглядела столь стабильной и плотной, как та, которую она видела сейчас.
Иллюзия или нет, а Тайра, увлеченная новым видом Раджа, принялась аккуратно наблюдать за цветными, спутанными друг с другом, нитями.
Почему зеленого больше? Что это означает? И откуда примесь синего? Для чего?
В какой-то момент, сама не зная того, откуда пришел ответ, Тайра вдруг поняла, что темно-синий — это спрессовавшийся страх некой потери — именно таким оттенком он всегда отмечен. А зеленый? Подобный градиент зеленого присущ неуверенным людям, сомневающимся в принятых ими ранее решениях.
А серый…
— Я вижу… — Прошептала она пустой комнате и самой себе. — Я вижу и понимаю, что они означают!
С резко вхлынувшим в кровь возбуждением и гулко стучащим сердцем, Тайра приказала себе спать, чтобы с утра, (когда столь далекое утро, наконец, настанет) она побежала к Киму и обо всем ему рассказала.
То ли от резко подсевшей «батареи», то ли от того, что приказ получился убедительным, она закрыла глаза, досчитала до десяти и, как ни странно, почти сразу же уснула.
Кимайран морщился от звуков громкой речи, но продолжал улыбаться.
— Учитель!..
— Не называй меня так.
— …синий — это ведь неуверенность? Да?
— У синего много оттенков. Но может быть и то, о чем ты говоришь.
— А зеленый, — продолжала Тайра с запалом, которого хватило бы на то, чтобы вскипятить остывший на плите чайник. В этот момент она едва ли слышала старика — была настолько возбуждена совершенным открытием — зеленый — это когда человек ошибся в выборе и сожалеет. Да? Я просто почувствовала это — сама не знаю как. Только с серым у меня вышла загвоздка…