Мистериозо
Шрифт:
Они пересекли оживленную, залитую солнцем площадь. Палатки ломились от овощей, зелени и фруктов таких видов и сортов, какие редко встретишь в обычных продуктовых магазинах. Йельм подумал, что неплохо бы разработать способы противодействия наплыву заграничных овощей в Швецию, чтобы защитить своего производителя, и ему взгрустнулось в этой оживленной и пестрой толпе. Чавес купил связку чеснока и покачал ею перед носом Йельма.
— Сгинь, Носферату! — прошипел он.
Йельм, который буквально спал на ходу, встрепенулся и вернулся к жизни с дурацкой улыбкой.
Они прошли несколько кварталов к центру Ринкебю. В одном из типовых домов в полуподвале располагался маленький магазинчик без приметной вывески, но зато с приметными
— Альберто! — воскликнул Чавес, подошел и обнял индейца, который, когда поднялся ему навстречу, оказался огромного роста.
— Хорхе, Хорхе, — все твердил индеец. Они с полминуты обнимали друг друга, а затем очень быстро заговорили по-испански. Йельм различил в потоке слов «Шёвде» и услышал, как Хорхе ответил «Но, но, Сундсвалль». Чавес показал на своих коллег. Черстин Хольм как раз вернулась со стопкой дисков с григорианской церковной музыкой и сказала несколько слов на своем медленном испанском. Индус громко рассмеялся. Йельм улыбнулся Альберто и понял, что специфический запах, который ударил ему в нос, когда он вошел в магазин, исходил от ароматической палочки. Она была воткнута в цветочный горшок, стоявший на прилавке.
— Проходите, — предложил Альберто Хольм и Йельму и продолжил, хотя и с акцентом, на правильном шведском. — Мы входим в святая святых.
Они вошли в маленькое темное подсобное помещение с элегантной стереоустановкой в самом его центре.
— Знаете ли вы, что Хорхе — один из самых лучших шведско-чилийских джаз-басистов? — спросил Альберто из темноты.
— Esto son chorradas! [50] — бодро ответил Чавес, входя следом за ним.
— Правда-правда, — громко рассмеялся Альберто. — Можно мне кассету?
50
Ерунда! ( исп.).
Черстин Хольм вошла в комнату последней. Она держала в руках три диска, но все же ей наконец удалось вытащить из сумочки кассету.
— Вы вот так просто оставляете без присмотра торговый зал? — спросила она, протягивая кассету Аль-берто.
— У меня никто не ворует, — мрачно ответил тот и вставил кассету в стереосистему. Зазвучало окончание «Мистериозо». — Довольно плохое качество записи, — заметил Альберто. — Переписывалось два, а то и три раза. Едва ли с CD-диска. Нет характерных отметок. Вероятно, оригиналом была классическая катушка пятидесятых годов.
— Вот сейчас, — сказал Чавес, когда послышались аплодисменты и восторженные возгласы. Началась потрясающая импровизация. Они увидели, что лицо Альберто просияло.
— А-а-а, — протянул он и произнес какую-то длинную фразу на испанском.
— А по-шведски? — сказал Чавес.
— Простите. Это очень, очень необычно. Даже у меня такого нет. Подождите, я должен хорошенько вслушаться.
Три минуты, не больше, звучал этот хаос. Под конец он стал чуть более упорядоченным. Было похоже, что голоса музыки обрели друг друга и смогли создать некую форму. Даже Йельм как завороженный слушал эти атакующие друг друга пируэты, эти то противоборствующие, то объединяющиеся и тонущие один в другом пассажи. Три очень насыщенных минуты прошли.
Альберто откашлялся и остановил запись.
— «Мистериозо» записывалось продюсером и фанатом Монка Оррином Кипньюсом и инженером аудиозаписи Рэем Фоулером в волшебную ночь седьмого августа 1958 года в «Файв Спот Кафе» в Нью-Йорке. На диске, выпущенном после смерти Монка, Кипньюс добавил две композиции,
51
Рискованная ( исп.).
— Значит, до вас доходили какие-то слухи? — спросил Йельм. — Когда и какие именно?
— Однажды в конце восьмидесятых мне предложили купить копию этой записи. Это был американский джазовый музыкант, живущий в Швеции. Но он хотел тысячу долларов. Поэтому мы не сторговались.
— Кто это был? — спросил Чавес.
— Ты его знаешь. Ты даже чуть было не сыграл с ним вместе несколько лет назад. Джим Барт Ричардс.
— Тенор-саксофонист?
— Ну да. White Jim. [52] Самый белокожий из всех джазовых музыкантов, которых я когда-либо видел. Чем-то похожий на Джонни Винтера. Он остался в Швеции. В самой лучшей лечебнице, как он сказал мне, когда я встретился с ним несколько лет назад. Ему приходится проходить детоксикацию чуть не каждый месяц. А затем он опять берется за старое. Я не знаю, играет ли он где-нибудь сейчас или лежит в больнице.
52
Белый Джим ( англ.).
Они поблагодарили Альберто, забрали кассету и собрались уходить. Но Альберто добавил из темноты:
— Копия записи в обмен на эти диски.
Черстин Хольм взглянула на диски с григорианской музыкой, которые она держала в руках. Она совсем забыла про них.
— Сколько времени это займет? — спросил Чавес, опередив протесты Йельма.
Альберто рассмеялся и нажал на кнопку. Из щели стереосистемы выскочила кассета.
— Я уже скопировал, — пояснил он с широкой улыбкой.
У Джима Барта Ричардса действительно была такая белая кожа, какой Йельм никогда не видел. Они застали его довольно трезвым в стильной однокомнатной квартире в Старом городе. Ему было около пятидесяти, и волосы у него были такие же белые, как и кожа. Он лежал в шортах и футболке на матрасе на полу.
— Вы наверняка слышали о новом направлении в американском джазе, — сказал Чавес. — Анти-саморазрушительном. Братья Марсалис и другие более радикальные ребята. Не думаете ли вы, что настала пора сдать в архив этот миф об аутсайдерах?
— Традиционалисты! — изрыгнул из себя Белый Джим на своем американском шведском. — Думают, что можно создавать музыку, зазубрив всю музыкальную историю. Как будто это школьный предмет. Where does their fucking pain come from! Books? Fucking mother’s boys! Those who talk don’t know, those who know don’t talk. [53]
53
И откуда только берется эта чертова боль? Из книг? Чертовы мальчишки! Те, кто говорят, не знают, те, кто знают, не говорят. ( англ.).