Мистер О
Шрифт:
— Вот в чем дело, Ник.
В этот раз в ее тоне нет никакого сарказма, поддразнивания и ничего невнятного. Только искренность и нервозность.
— В чем дело? — осторожно спрашиваю я.
— Я не знаю, что ему написать, — вздыхает Харпер, пожимая одним плечом. — Я могу засунуть в нос карандаш так, чтобы он вылез с другой стороны головы, и это будет намного легче, чем сообразить, что ему написать.
— Подожди. Ты можешь засунуть в нос карандаш?
Она взволновано кивает.
— Хочешь посмотреть?
Вроде как хочу, хотя это кажется чем-то очаровательно-извращенным.
— В другой раз, если только это не «Блэквинг».
— А что это?
— Это всего лишь моя самая любимая марка карандашей на всем белом свете. Но давай сосредоточимся на одной вещи за раз. Позволь мне пройти с тобой через это. Ты напишешь: «Да, звучит отлично. Как насчет вечера пятницы, в пять часов?».
Она содрогается.
— Слишком сложно.
— Чтобы написать это?
Она глубоко вздыхает, как будто готовится к тому, чтобы сказать что-то сложное.
— Ладно, слушай. Нет смысла притворяться с тобой. Ты уже видел, что случается, когда мне кто-то нравится. Я не могу разговаривать. Не могу говорить. И если я могу справиться со словами, то они смешны и неуместны. Даже если я напишу ему, я не буду знать, как вести себя в пятницу в пять вечера.
Черт, то, как она говорит это, так мило и одновременно так грустно. С одной стороны мне хочется сказать ей, что она такая охрененно клеевая, и все это неважно. Но это важно. Потому что если она не переборет свою неспособность говорить с парнями, которые ей нравятся, она может остаться одинокой.
Я пододвигаю свой стул ближе.
— Но ты понимаешь женщин. Ты знала, что намеревалась сделать женщина в книжном магазине.
Харпер закатывает глаза.
— Жена Вишеса была не особенно искусна. Но да, я понимаю свой «родной язык». Это мужчины меня беспокоят.
— Ты честно и по-настоящему не знаешь, что говорить и как вести себя с мужчинами? — мягко спрашиваю я.
Она поднимает свой взгляд на меня.
— Ник, я — фокусник. Я хожу на детские праздники. Работаю с мамами. Я никогда не встречалась с мужчинами. Саймон — исключение, потому, что он отец-одиночка, и это редкость. И я не знаю первого правила спаривания и ритуалов свиданий американских мужчин. Мне почти двадцать шесть лет, и касание твоих рук, чтобы разыграть моего брата в Центральном парке прошлым летом, было самым близким к сексу действием, что у меня было за последние годы.
Я хочу возгордиться и предложить ей свои руки снова, чтобы потрогать ее, а затем до меня доходит. Самое близкое к сексу действие, что у нее было за последние годы?
Но прежде, чем она может подробно рассказать о своей сексуальной удовлетворенности или отсутствии оной, в ее голубых глазах проскальзывает намек на грусть, и она отводит взгляд.
— За последние годы? — тихо спрашиваю я, пытаясь переварить всю чудовищность такой засухи. Звучит, как ад.
Она смотрит на меня и пожимает плечами, почти в поражении. Выражение ее лица кажется смирившимся, как будто она приняла неизбежное.
— Ага, — говорит она с печальной улыбкой. — Это правда, только правда и ничего кроме правды.
— Ты ни с кем не была уже долгое время?
— Я довольно близка со своим айфоном, и я, вроде как,
— Почему работа тебя удерживает?
Она поднимает ладонь и начинает отсчитывать.
— Во-первых, всякий раз, когда я встречаю новых людей, как правило, первое, что они хотят, — чтобы я показала им свои фокусы. Они видят во мне фокусника, а не женщину, — перечисляет она, держа подбородок поднятым, несмотря на скрытый подтекст этих слов. — Во-вторых, даже если я, время от времени, провожу несколько корпоративов, в подавляющем большинстве я общаюсь с мамами и детьми. И, в-третьих, реальность моей работы заключается в том, что я провожу много времени в одиночестве. Напротив зеркала. Практикуя фокусы, — говорит она, акцентируя каждую фразу паузой. — Вот почему на днях я едва могла говорить с Саймоном.
Что-то щелкает у меня в мозгу. Харпер фантастична в сарказме, и это я в ней люблю, так как для меня это второй язык. Но, бьюсь об заклад, из-за этой проблемы — ее одинокого образа жизни — ее сарказм настолько отлажен. Это защитная броня, прикрывающая ее. Она постоянно ее использует, скрупулезно тренируя каждый день, чтобы охранять свое одинокое сердце.
— Это, своего рода, облом, — говорю я, потому что это жестоко, когда работа, которую ты любишь, мешает тебе. Мне повезло быть в шоу-бизнесе. Я все время встречаю женщин. Но если бы проводил все свои дни дома, рисуя, как делал это в школе, я бы, вероятно, был бы лучше знаком с графиком выпуска ночных субботних ТВ-шоу. Пока же, я и понятия не имею, что идет в эфире, и мне в значительной степени нравится то, что у моей карьеры есть социальная сторона.
— Все в порядке, — говорит Харпер, махнув рукой, будто от этого жеста ее одиночество исчезнет, как по мановению волшебной палочки. — Я люблю то, чем зарабатываю на жизнь. И если из-за моей работы мне труднее ходить на свидания, то это просто цена, которую я должна заплатить.
— Но почему это должно быть так? Почему одно обязательно исключает другое? Я не думаю, что ты должна быть одинокой.
— Я не говорила, что одинока, — поправляет меня она, но ее тон оборонителен. Затем Харпер сверкает улыбкой. — Но, эй, у меня есть волшебная палочка в обмен на полноценную связь с противоположным полом.
— Зависит от того, какую волшебную палочку ты имеешь в виду, — дразню я.
Она смеется и шепчет:
— Может быть, я именно ту и имела в виду.
Ого. Она снова отпустила пошлый комментарий? И вот так просто, мне стало интересно, что конкретно она делает в своей квартире одна, поздно ночью.
— Сколько скоростей у твоей волшебной палочки?
— Пятьдесят, — говорит Харпер, приподняв брови. — Есть вещи и похуже, чем прийти домой, свернуться калачиком с колодой карт и очень мощной волшебной палочкой, верно? Особенно, когда я вспоминаю твое тело, чтобы кончить. И поверь мне, это очень хорошее воспоминание.