Мистер Дориан Грей
Шрифт:
— Я хотел поговорить о Grindeellte Company.
— Grindeellte Company? — чуть нахмурился Марсель.
— Да. Эту компанию мне завещала Элена. Я подтвердил своё согласие на владение, все юридические дела улажены, но только Бог знает, как я не хочу сейчас лететь в Гаррисберг. А это необходимо, если я собираюсь иметь там влияние.
— Гаррисберг. Это Пенсильвания, верно?
— Да, — кивнул я, отпивая бурбон, — Пять по географии, умница Марсель.
— Да я ни к этому! — отмахнулся он, щурясь, — В Пенсильвании Элена приготовила сеть ресторанов для меня. Её бизнес распространяется на шесть штатов. Вашингтон, Пенсильвания и Массачусетс —
— Ему девятнадцать. Думаю, за ум браться уже давно пора, он мужчина.
— Так, давай не будем скакать с темы на тему. Я сказал тебе о своём бизнесе не для того, чтобы похвастаться, а потому, что я через неделю лечу в Пенсильванию, рассматривать рестораны, проверять персонал. В общем, ладить дела. Если нужно, я заеду в Гаррисберг, посещу офис. Буду там твоим представителем. Тебе будет нужно только написать письменное соглашение, и, если надо, поручения, которые я могу отдать твоему заместителю и распорядителю там.
— Я не знаю, чем заслужил такого брата, Марсель, — произнёс я, улыбнувшись.
— Да брось ты, — подмигнул он, — Кайфуй с Джессикой.
— Сегодня я даже не дождался её, чтобы поблагодарить за спектакль.
— Ой, не умрёт.
— Это мне ясно, — спокойно проговорил я, — Но знаешь… Я не хочу к ней охладевать. Лучше сабмиссив мне не найти.
— Поэтому ты не хочешь покидать Сиэтл?
— Я похож на того, кто зависит от бабы? — выгнул я бровь, продолжая, — Дело не в ней, а в моём нежелании заниматься этой завещанной компанией. Это единственная причина. Хотя… И тут у меня дел по горло.
— Однако ты боишься охладеть…
— Не боюсь, а не хочу. Это слишком разные вещи, — киваю я.
— Ну, если не хочешь, подсыпь дров в угасающий огонь. Разожги вас обоих. Сучки, какими старыми они бы не были, текут от сверх обыденных поступков своих любовников: неважно, что вы доминант и сабмиссив. Знаешь, почему?
— Почему? — нахмурился я.
— Потому что так всегда. В отношениях нет равноправия: кто-то саб, а кто-то господин, и когда господин одаряет большим вниманием свою незабвенную рабу, происходят новые вспышки чувств, ну, или, желаний телесных у обоих.
— Значит, я должен проявить… заинтересованность в сохранении наших отношений, так ведь?
— Да.
— И как?
Марсель Грей поедающим взглядом смотрел на меня. Я, сдерживая улыбку, пристально посмотрел на него исподлобья.
— Что? — тихо спросил я, — Знаешь ли, я не страдал болезнью под названием «любовь», и понятия «первый шаг», «красивый жест»… Для меня далеки. Это что-то, что осталось у меня на уровне книжного прочтения.
— Всему тебя учить надо, братец, — ухмыльнулся Марсель, хлопнув меня по плечу, — Для того, чтобы очаровать плодоноску окончательно не обязательно «болеть», как ты выразился. Достаточно твоей врождённой галантности.
— И я… могу просто приехать к ней перед спектаклем, принести букет роз и дожидаться, пока чувство отчуждённости исчезнет?
— Ты смышлёный, однако.
— Да неужели? — рассмеялся я.
Я почувствовал, как внутри моей груди разлилось тепло и благоговение перед этим испытавшим некогда сильнейшую боль парнем. Он растерял многое в себе, борясь с болью, но одна черта в нём осталась неизменной. Он человек, который хочет и может слушать.
========== i r e n e ==========
Дориан
—
Она кинулась мне на шею и радостно простонала от счастья. Я обнял её хрупкую спину, тонкие руки «малютки», — как называли её все поголовно, — крепко сдавили меня, и я засмеялся от безысходности.
— Дэйз, я не могу дышать, — пробубнил я на выдохе.
— Терпи! Терпи, мой любимый негодник! — в холл вышла мама.
От этого нежного голоса у меня прошли мурашки по телу. Только после этих слов, Дэйзи, с широкой улыбкой на губах, отпустила меня, уступая место другой моей любимой даме. Айрин обняла, как умеет только она — до боли. Мы так и стояли, замерев. Я испугался, когда мне показалось, что она плачет. Вдохнув, осторожно коснулся губами её виска.
Да-а, только Айрин Грей умела быть настолько чуткой и нежной, что я поражался. При всей своей умеренной строгости, неисчерпаемом обаянии, умении держать себя и других рядом с собой с выровненными по струнке спинами — она могла быть олицетворением теплоты нрава. Обладательница души-бездны. Её манера смотреть в глаза собеседнику, улыбка, осанка — всё это не могло не понравиться моему отцу, Теодору. Именно по этой причине я не имел права не верить, что у них любовь с первого взгляда. Однажды у нас состоялся с ним разговор. Я задал философский вопрос, тогда мне было почти семнадцать:
— Папа, что такое любовь?
И он ответил мне, как мог ответить только он. Честно, прямо, без вдохов и закатывания глаз, без лишних слов.
— Любовь — это Айрин Грей.
Это было лучшее определение любви, которое я когда-либо слышал. И уж точно лучше, чем я потом себе пытался разъяснить, нарекая любовь «болезнью», «ядом», «вирусом». Не раз я отмечал и то, что да, наверняка, это вирус. И у меня к нему железный иммунитет. Но к маме у меня его не было.
Мама, вот уже десять лет, как является ректором собственной хореографической академии, располагающейся в самом центре Сиэтла. Начиная с танцевальных школ, продолжая балетными студиями — она создала свою академию, с лучшими танцорами и возможностями, о которых грезят миллионы. Каждый год она осуществляет набор в сто восемьдесят детей из небогатых семей, разделяет их на труппы по направлениям и совершенно бесплатно доводит их таланты до совершенства, и так долгие годы. Многие танцовщицы её школ и студий сейчас получают высшие знания и умения там же, бесплатно, так как были её ученицами изначально. При том, что она посвятила себя этому делу, искусству танца — я не могу вспомнить, чтобы мамы мне когда-то недоставало. Она всегда находила выходы из сложных положений — так все её дети освоили вальс, польку, танго, буги-вуги и большинство другой «старой доброй классики». Все, кроме Дэйзи — она знает больше, пойдя по стопам мамы в отделение балета в четыре года. Айрин дала всем нам, её детям, возможность и неоспоримый повод гордиться ею. И нам хотелось, чтобы она гордилась нами.