Мистер Дориан Грей
Шрифт:
========== m a r c e l ==========
Дориан
Я подъехал к ресторану «Elion de Williams», припарковался, и, по привычке закурив в тёмном салоне машины, стал смотреть на окна ресторана, которые иллюминировали целую улицу. Мартовские вечера в Сиэтле наполнены сырым воздухом и людской тоской, которая амброй проникает в носовые пазухи. Моё плохое настроение — никого не может и не должно волновать, если я этого не захочу. Но сегодня я захотел, поэтому и позвонил мистеру Марселю Грею. Прошло немного времени, прежде чем из дверей дорогого заведения для любителей хорошего алкоголя, приличной еды и классической музыки вышел мой брат.
— Доброго вечера,
— Ну, что? Как жизнь?
— Нормально, — бесцветно ответил я, выпустив клуб дыма.
— Когда у родителей последний раз был?
— Ну, скажем, — я замялся, пытаясь припомнить, — Скажем… два месяца назад?
— Ты — господин гондон, Дориан Грей.
— Я просто очень занят.
— Боишься, что родители прочтут натуру садиста в твоих глазах? Кстати, ты ещё не прибил свою старушку?
— Она не старушка.
— Ей сорок два.
— И что?
Марсель, приоткрыв окно, выплюнул сигарету. Затем долго, пристально посмотрел на меня своими тёмно-серыми глазами, и тихо произнёс:
— А то, Дори, что она годится тебе в мамочки. Ты её так называешь? Она тебя Большой Папочка, а ты её Старая Мамочка?
— Ты дурак, — он расхохотался, откидываясь спиной на сидение.
— Да ладно, — Марсель легко толкнул меня в плечо, — Хватит дымить. Твой трагичный вид меня смешит.
— Я вспомнил смерть Элены.
— Бабули, что ли?
— Да.
Он недолго помолчал, и я сразу понял, что сейчас будет очередной всплеск великого остроумия.
— Не волнуйся, у тебя на «страшные игры» с твоей Джесси ещё тридцать восемь лет, — я не ошибался.
Он снова разразился приступом смеха, пока я, прикрыв глаза, старался утихомирить своё раздражение, появляющееся во мне всегда, когда кто-то сбивал мой моральный настрой. Чаще всего, этим кем-то был Марсель, ведь только с ним я позволял себе быть абсолютно тем, кто я есть, говорил ему всё, как на духу и доверял больше, чем себе.
Марсель Грей родился годом позже меня. Наша разница никогда не была мною замечена, поэтому мне до такой степени абсурдным казался факт, что я «не родной» для мамы, для своей семьи. Сколько себя помню, он всегда был рядом со мной. Мы играли в одни игры, учились вместе, занимались верховой ездой, фехтованием, танцами; в первые студенческие годы в Сиэтле, взяв зарок «жить без помощи и крови предков», мы снимали каморку у чёрта на куличках, пили, знакомились с разнотипными женщинами, кутили. Немного позже, мы втянулись в мотогонки и большой бодибилдинг, а спустя год разделились по факту успеха — я больше брал вершин в скорости, а он — в строении тела своего, так наши увлечения несколько разошлись. После я всерьёз увлёкся байкерами, Марсель — брал уроки пилотирования у Кристиана и его помощника-пилота, несмотря на говор деда: «Он учится этому, чтобы веселить своих подружек». Наши общие взгляды с Марселем — с новыми людьми и новыми книгами — стали разниться, но наше братство и истинная дружба, нерушимая, полная событий и поддержки становилась всё более и более нерушима. Единственный человек, о котором я могу говорить, как о самом честном и преданном мне, так это о нём. Не могу вспомнить, чтобы между нами когда-либо были секреты, но определённо могу призвать в мыслях тот момент, когда абсолютно точно понял, что скрывать нам друг от друга что-то не имеет смысла. Когда осознал, что его доверие, вера в меня, потребность в моём совете и поддержке — всё, что ему нужно.
Это было на втором курсе нашего обучения в университете: Марсель был несколько иным, нежели сейчас. Его язвительная натура скрывалась тогда где-то глубоко, на самом дне его души, которая не знает границ — вряд ли, не имеет, — он был мальчиком без единого намёка на цинизм, на сексизм, который после той истории стал его спутником. Произошло так, что он влюбился в девушку с редким именем — Леона, — и хоть я тогда мало верил в
Он вернулся из Германии, как после войны. Только не лицо, не тело, а его душа была безжалостно избита, скручена, связана по швам и молила о помощи. Я же был ангелом отмщения: до конца нашей учёбы в университете её «братец» выплачивал нам деньги, а этой хитрой суке пришлось продать драгоценности и «тачку», подаренную Марселем. Я сказал ему позже, что, наверняка, «можно любить и подешевле», на что он ответил: «полюбишь — поймёшь». И, быть может, это цинично, но я безумно счастлив, что до сих пор этого не понял. Вообще, с каждым годом, любовь кажется для меня всё большим и большим дерьмом.
После такой откровенности о личном крушении высшего морального чувства, я не мог не делиться с Марселем своими горестями и бедами. Я говорил ему всё, да и сейчас бегу к нему со своим настроением, как с бутылкой виски, а зачастую и с тем, и с другим. Однако о своих садистских наклонностях я рассказал недавно, о чём жалел только в те моменты, когда мой брат был настроен оторваться и язвить, а это было почти всегда. Но в одном я был уверен на сто процентов — он предан мне, как я ему и такого неприятного события, как предательство ждать устанет даже бессмертный. Это правда.
А что касается правды о моём происхождении — я умолчал. Это дело моё, родителей и Элены. Я знал, что ни Марселю, ни Мэлу, ни сёстрам незачем об этом знать, ведь вряд ли это что-то изменит. А шокировать этой правдой и получать непонимающие взгляды — у меня не было, да и нет никакого желания. Кроме того, мне казалось, родители опасались, что я могу очернить в глазах братьев и сестёр Элену, подозревая, что после входа в архив мне стали доступны некоторые тёмные факты. И напрасно, потому что это бессмысленно. Это моя личная боль, моя личная обида, которую она нанесла мне, как шрам. Всё. Никого другого это не должно интересовать. Эта тайна стала тайной за семью печатями. Я превратился в ужасно скрытного человека. Признаться, только Марселю я и мог, по необходимости, излить душу. А о Джессике и своих садистских увлечениях я рассказал ему относительно недавно, потому что мне нужно было с кем-то, кроме участников клуба говорить о своих ощущениях. И, если честно, меня достали его шутки по поводу Дориана Грея — гея.
— Знаешь, я бы всё-таки хотел знать, почему ты, вместо того, чтобы трахать и пороть Джесси, здесь и со мной, пьёшь этот хреновый бурбон? Для той же цели мы могли бы остаться и в ресторане. Там хоть выпивка получше, — продолжал допытывать меня Марсель, почему и для чего я к нему наведался.
Мы сидели в дрянном баре на окраине Сиэтла: он привлекал меня своей заброшенностью, шумом, забитыми столиками, где никто и никогда тебя не найдёт, словно ты иголка в стоге сена. Я пил тёмную ядрёную жидкость, смотрел в серые глаза братца и несколько раз пытался сформулировать в голове фразу, которая могла бы отвлечь его от пристального наблюдения за моим настроением. И нашёл тему наиболее требующую скорейшего обсуждения.