Миражи
Шрифт:
– Вполне нормально себя чувствую, Джон. Не беспокойся.
Она любила Джона и знала его гораздо лучше, чем он предполагал. И не стала тревожить его своими проблемами.
– Значит, увидимся за завтраком, – добавила она, дружески сжала его руку и направилась в обеденный зал.
В то утро они завтракали втроем. Стараясь одолеть и успокоить нервное возбуждение, заглушить мрачные предчувствия и страхи, они болтали, пытаясь казаться веселыми и беспечными. Завтрак продолжался недолго. У них еще было много дел в «Олимпии», и в полдевятого они уже туда отправились. Джон нанял такси
Площадка, которую они забронировали для себя в «Олимпии», уже была полна народу и на ней кипела работа. Первыми их встретили три профессиональных костюмерши, которых пригласил для сотрудничества Джон, и Дейв тут же принялся проверять, насколько они освоились в его хозяйстве. Франческа стала контролировать кронштейны с моделями одежды, а Джон сверял по описи аксессуары. Когда вся предварительная работа подошла к концу, до начала показа оставалось два часа.
Вскоре появились манекенщицы, парикмахер и еще парочка каких-то личностей из числа профессиональных халявщиков. Все представили друг другу и проинструктировали, а затем началась подготовка к самой демонстрации. Площадка превратилась в один бурлящий котел.
В два часа, за полчаса до открытия, проверили освещение на подиуме, или, как тут говорили, на языке, звучание музыки, расставили кресла, разложили на них программки и пресс-релизы. Шум за кулисами усилился – костюмерши начали одевать манекенщиц, а те дали волю своим нервам. Не меньше нервничал и Дейв. Сотрудники фирмы Дэвида Йейтса заняли свои места и оттуда подавали советы.
До открытия оставалось пятнадцать минут.
– Ну как там? – встревоженно спросил Дейв Джона, зашедшего в закулисье из зала. Тот только пожал плечами.
– Плохо?
Джон кивнул.
Дейв сам вышел на подиум и увидел ряды пустых кресел. Его охватило отчаяние, и в сердце кольнуло ледяное предчувствие провала. Господи, столько трудов, такая блестящая коллекция, и все это пропадет втуне в пустом зале. Он сжал кулаки и повернул назад. Надо отменять показ, решил он. Нельзя же демонстрировать коллекцию перед пустыми стульями!
– Дейв!
Он обернулся.
– Что, народ запаздывает?
Навстречу ему по проходу шла Софи Энсон из «Телеграф». Дейв кинулся к ней и с чувством пожал ей руку.
– Рад тебя видеть, Софи!
Он тряс обеими руками ее руку и улыбался до ушей. Такого радушия ей не доводилось встречать уже много лет.
В зал вошли еще два репортера, один из них с фотографом. Софи Энсон приветливо улыбнулась ему и снова взглянула на Дейва.
– Я слыхала, «Нозерн лайф» собирается прислать целую бригаду фотографов. Видимо, ожидается нечто сногсшибательное! Представляю, как Эдди позеленеет от злости, когда его прогноз не оправдается!
Дейв рассмеялся вместе с ней и пробормотал что-то насчет права на ошибку. Тут он взглянул с подиума в зал и увидел, как словно по волшебству стали заполняться места. Он узнал Мэриел Хигсон из «Таймс» и фотографа из «Мейл», обратил внимание на суматоху, возникшую из-за телевизионщиков с камерами, продиравшихся сквозь толпу.
– Пока, Софи, увидимся после
– Буду рада.
Она прошла к своему месту и раскрыла каталог. Шум в зале становился все громче. Дейв спешил за кулисы.
– Джон, Фрэнки, Джон!
Они вдвоем стояли возле манекенщицы в топе с высоким воротом; Франческа что-то подшивала, а Джон держал подушечку с булавками и иголками и нитки.
– Идите-ка взгляните в зал! Я сам пришью, а вы бегите туда!
Он выхватил у Франчески иголку. Франческа вслед за Джоном поспешила к залу, посмотреть, как сходится публика. Через несколько минут они оба вернулись.
– Просто невероятно! Что случилось? Там даже телевизионная камера! – Джон смеялся, но в глазах у него блестели слезы, слезы радости. – Благодари Господа, Франческа. Спасибо тебе, Господи. – Он вытер глаза платком и улыбнулся Дейву. – Дейв, дорогой мой, тебе нужно срочно переодеться в тот замечательный костюм, который ты надел вчера, тебе ведь придется выходить на аплодисменты.
Дейв расхохотался и хлопнул Джона по спине.
– Давай все же погодим, пока меня позовут!
– Позовут, – ответил Джон. – Это я тебе гарантирую. Будут аплодировать, пока их не выгонят!
Он оказался прав. Вышли девушки-манекенщицы, демонстрировавшие первую часть коллекции, засверкали вспышки магния, заиграла музыка, манекенщицы стильно двигались, создавая вокруг себя вихрь красок и волшебных форм. Раздались аплодисменты. Затем последовала вторая часть, а костюмерши уже готовили к выходу первых манекенщиц, которым предстояло показать третью часть коллекции. Зазвучала совсем другая музыка, переменился свет, подиум утонул в ярких, сверкающих переливах красок. По залу опять прокатились аплодисменты. Так продолжалось и дальше.
Журналисты отдавали короткие команды своим фотографам, зал пульсировал в едином бешеном ритме с самой коллекцией, которая с каждой минутой становилась все более и более зажигательной. В задних рядах люди вставали, чтобы получше разглядеть детали, шум усиливался. Показ приближался к кульминационной точке.
Пришел черед вечерних костюмов – изящно выкроенных бархатных вещей, с ручной набивкой в духе восемнадцатого века, расшитых золотой или серебряной нитью. А потом вышли манекенщицы в тончайшем шелковом шифоне, почти совсем прозрачном, сквозь который виднелись элегантно выкроенные корсеты и шелковые чулки с вышитыми подвязками и подтяжками. Толпа ревела от восторга.
И наконец появилось свадебное платье. Одна-единственная манекенщица вышла на подиум без всякого сопровождения, без всякой суеты вокруг. Свет в зале погас, и только луч прожектора падал снизу на девушку. Музыка умолкла, и зрители тоже затихли, пораженные невиданным зрелищем.
Это было платье из белого шифона, затканное спереди серебром, ниспадающее каскадом волн, напоминающих сверкающий водопад. Волосы манекенщицы сверкали, словно каплями, блестками серебра, они были распущены и белы почти как снег. На ногах – серебряные сандалии, ремешки которых обвивали ноги до колена. Почти целую минуту она неподвижно простояла в луче света, а ветродуй развевал складки легчайшего шифона, переливающегося тончайшими оттенками цветов. А потом подиум озарился ослепительным светом, и началось что-то невообразимое.